«Получил Нобеля, позвонил маме»: разговор с выдающимся химиком о его Украине

АвторОлена Скирта
АвторЕвгения Дольская
16 Січня 2018
Теги:
Люди наука особистість точка зору

Роалд Хоффман – один из самых именитых химиков современности, профессор Корнеллского университета и лауреат Нобеля-1981 за работы в сфере химических реакций. А еще он родился в Золочеве Львовской области и несколько раз приезжал на историческую родину. Platfor.ma поговорила с ученым по скайпу, чтобы расспросить его об украинской семье, изнанке Нобеля и том, почему он чувствует вину за свою фундаментальную науку.

– Расскажите, как вы записывали видеопослание жителям Золочева из Корнеллского университета (оно есть чуть ниже. – Platfor.ma).

– Я надеялся заинтересовать молодых людей наукой. В первые годы после получения независимости украинская молодежь хотела изучать скорее бизнес и экономику – все то, что способствовало построению нового общества. Кроме того, тогда поддержка науки была недостаточной. И в результате молодые люди просто в ней разочаровались. Сейчас ситуация улучшилась, но это все равно нужно поддерживать.

Для того, чтобы страна развивалась, ей нужны образованные молодые люди. Какой-то процент из них поедет учиться в европейские страны или США. Кто-то там останется – и это нормально. Но важно, что они будут помнить свою родину и могут вернуться в будущем. Это определённый этап развития страны. 15 лет назад 10% китайских выпускников после окончания университета оставались в США, а теперь больше половины из них вернулись на родину. Дело в экономической ситуации страны – сегодня в Китае очень благоприятная среда для науки и исследований. Я думаю, что Украину ждёт то же самое.

Ро­алд Хоф­фман

А история с видео такая – я записал его в своем университете. Меня об этом попросил Евгений Захарчук – он мой хороший знакомый, работает в западном центре украинской Академии наук. Вообще-то поначалу он и вовсе пригласил меня снова приехать в Украину. Я был очень тронут, но, увы, не мог, поэтому хотя бы записал сообщение.

– Властям в Украине не совсем очевидно, зачем вкладывать деньги в фундаментальную науку в нестабильное время, ведь такое вложение не приносит быструю пользу. Какие могут быть аргументы в диалоге с государством в пользу того, что науку нужно финансировать?

– Это ужасно, что ресурсы страны должны идти на защиту против агрессии со стороны России. Однако образование все равно должно быть в приоритете, поскольку именно оно обеспечивает будущее страны.

Наука – это инвестиция в будущее. Если не вкладывать деньги сейчас, то нормального будущего вообще не будет. Ведь однажды война закончится.

На то, чтобы развить научную грамотность, создавать разработки и новые технологии, уходят годы. Важно создать условия, в которых молодое поколение заинтересовано наукой. Уезжать за дополнительным образованием и опытом после аспирантуры или докторантуры – это нормально. Но и в самой стране должны быть хорошие условия для развития науки.

– Да, но как популяризировать науку без ресурсов?

– Это нужно делать всеми возможными способами – пишите колонки для СМИ, предложите отвечать на любые вопросы, которые задают читатели. На добровольных основаниях рассказывайте школьникам о насекомых, о симметрии или о каких-то простых химических реакциях. Сами задавайте детям вопросы, учите их мыслить научно.

 

Семья и Украина

– Ваш отец учился во Львовском политехническом университете. Могли бы вы рассказать об этом?

– Я тогда ещё не родился. Знаю, что отец окончил факультет строительной инженерии – в 1934 или в 1935 году. У меня есть чудесные фотографии с ним на его первом рабочем месте. Он тогда трудился на дорожных работах в районе Золочева. Отец получил чудесное образование. Тогда были квоты для еврейских студентов, и, хотя к ним не очень хорошо относились, но зато была возможность получить образование.

В 2015 году я был во Львове и в университете мне дали уникальнейший документ – анкету, которую мой отец подавал при поступлении в политехнику. Главная ценность в одной странице – автобиографии, написанной самим отцом. Он своей собственной рукой написал о том, где родился и кем были его родители. Это единственный написанный им документ, который сохранился.

Львовский политехнический – великолепное место для развития науки. Львовский национальный университет – тоже плодородная почва. Там в сфере, очень близкой к моей, работает профессор Роман Гладышевский. Он занимается экспериментальной работой, а я – теоретической. Я писал научные труды, основанные на экспериментах его лаборатории. В целом, я очень рад своим профессиональным связям со Львовом.

– Что ваша семья думала об СССР?

– Это непростой вопрос. Оккупация нашего региона Советским Союзом привела к тому, что мы не хотели жить при бесконечно извращенном коммунизме. Но в то же время Красная армия освободила нас от сумасшедшего и жестокого нацистского правления – мы обязаны ей своей жизнью. А еще позже моя семья была очень расстроена советской поддержкой врагов Израиля. Но я любил и продолжаю любить русскую культуру, литературу и людей. Даже несмотря на то, что наблюдаю, как их страшное правительство и тогда, и сейчас проводят по отношению к Украине настолько агрессивную политику.

– Вас назвали в честь выдающегося полярного исследователя – приключения и страсть к исследованиям были нормой в вашей семье?

– Спасибо, что заметили. Удивительно, что еврейский мальчик из маленького, тогда польского, а сейчас украинского городка, был назван в честь великого норвежского полярника! Я не могу сказать, что приключения и любовь к исследованиям царили в моей семье, но я счастлив нести имя Амундсена.

– Как вы представляли себе Украину и какой вы увидели ее, когда приезжали сюда?

– Я приезжал в Украину в 2006, 2009 и 2015 годах. Бывал я в Украине и в советские времена – в 1975 году и в 1983 году. Я пытался посетить Золочев при Советском Союзе, но мне запретили.

Когда я наконец-то попал в независимую Украину, то увидел прогресс, несмотря на ограниченные ресурсы страны. Львов и раньше был прекрасным городом, с архитектурой в австро-венгерском стиле, но я вижу, что сейчас все начинает оживать. Экономическая ситуация оставляет желать лучшего, но люди были очень дружелюбными и в целом у меня появилась надежда. Многое ещё нужно сделать, чтобы побороть коррупцию и создать демократическое общество. Но у меня очень позитивные ощущения по поводу Украины и её будущего. И мне очень нравится украинская молодёжь.

Визит Хоффманов в Унёв, 22.07.2006
Роальд Хоффман, со своей матерью, Кларой Хоффман (Сафран) (вторая слева), Любой, женой сына Дюков (вторая справа) и ее подругой

Год в СССР

– Расскажите о том, как вы стажировались в МГУ. Почему вы не остались там?

– Американцы приезжали в МГУ благодаря договоренности Хрущева и Эйзенхауэра об обмене выпускниками и аспирантами. С 1959 года 40 американцев каждый год в течение 20 лет приезжали в Советский Союз – в основном в Москву и Ленинград. А тем временем 40 россиян ехали в США. СССР отправлял в основном инженеров и ученых, а из Америки ехали историки и филологи славянских языков. Мы провели в Советском Союзе год. Это был официальный обмен студентами, а я не был коммунистом, так что в моей голове и мысли не было остаться там. Если у меня и были какие-то левые социалистические взгляды до поездки, то я полностью изменил их за год жизни там, в Союзе! Потому что я увидел коррумпированную природу коммунизма и кромешную бедность.

Моя мама тогда очень переживала, что меня отправят служить в советскую армию, потому что я родился в Украине. Она, конечно, отговаривала меня, но я просто взял и поехал. Пока я был подростком, никогда не бунтовал против родителей. Зато уж когда мне исполнилось 23 года, то я начал вовсю. Женился на девушке, которая не нравилась моим родителям, и поехал в Советский Союз.

Я прожил в СССР с 1960 по 1961. Прошло семь лет со смерти Сталина. Русские ещё боялись иметь любые отношения с иностранцами. В течение года единственными людьми, которые приглашали нас в свои комнаты в общежитии, были грузины, армяне и студенты из Центральной Азии – только они не боялись. К тому же, у них есть традиция гостеприимства. Россияне тоже гостеприимны, но они боялись, что после этого с ними что-то сделает КГБ.

Александр Сергеевич Давыдов

Кстати, тогда я работал с профессором физики, который был украинцем. Его звали Александр Сергеевич Давыдов, несколько лет спустя он возглавил Институт теоретической физики им. Боголюбова в Киеве. После нашего сотрудничества я опубликовал одну из первых своих работ.

В целом мы с женой отлично провели время. На свадьбе мне было 23 года, а ей 22. Перед поездкой в Советский Союз мы были женаты всего пару месяцев. Вместе учили русский язык – она родом из Швеции. Мы были молоды и нам было хорошо в Москве.

– Вы видели, как работает наука в США и СССР. Вы можете это сравнить? Например, качество оборудования, взаимоотношения в командах, то, как происходили научные исследования?

– Да, разница была. Даже в МГУ, который был одним из лучших университетов, оборудование для экспериментов было не очень хорошим.

В 1960-е уже начиналась эра компьютеров. Правда, первые из них были доступны только для военных целей. Но уже во вторую очередь – для ученых. В то время компьютеры были примерно одного качества что в России, что в США. Но вот оборудование для экспериментов в Штатах было гораздо лучше, в этом плане Америка точно доминировала. При этом каким-то образом уровень теоретической работы без компьютеров, а просто с бумагой и ручкой в руке в Советском Союзе был очень высоким.

– Как это объяснить?

– Была традиция. В Советском Союзе были выдающиеся интеллектуальные лидеры. В физике, например, это Лев Ландау и Петр Капица. Частично влияло и то, что, когда образованной группе людей дают задачу, но не предоставляют ресурсы для ее выполнения, они проявляют находчивость и интеллект.

– В Украине ученые постоянно жалуются, что нет денег…

– В Америке люди тоже жалуются. Они гораздо богаче, но тоже говорят, что им не хватает. Дело в том, что всем не хватает денег на исследования.

 

Нобель

– Хотела поговорить о Нобелевской премии. Сколько времени прошло с открытия до получения награды?

– Я написал работу, которая была номинирована на Нобеля, когда мне был 31 год, а получил премию в достаточно молодом возрасте – 44 года. То есть прошло 13 лет.

Вообще-то Нобелевская премия в науке никогда не была сюрпризом – разве что только для журналистов, которые делают из этого сенсацию. Все благодаря фантастической системе, которая позволяет через публикации, лекции и симпозиумы узнать, какая научная работа действительно хороша.

Когда мы с Робертом Вудвордом написали наш труд, все в сообществе в течение двух лет говорили, что это очень важно и хорошо. И мы постоянно получали приглашения и премии в научном сообществе, так что все было более или менее понятно.

Сейчас каждый год в первых числах октября ко мне приходят журналисты и спрашивают: «Кто получит Нобелевскую премию по химии?» Я исправно отвечаю на все вопросы и предлагаю пять своих вариантов. Я угадываю в одном случае из десяти. Но это не потому что я глупый, просто я называю тех людей, которые действительно могут получить премию, но, скажем, в следующем году. Мы с Вудвордом оба знали, что наша работа может выиграть награду.

Правда, вот ты приходишь на церемонию награждения, а там кто-то другой с работой получше – и премию получает он. Поэтому я на церемонии не ходил.

Когда я узнал, что мы выиграли, то чинил велосипед в гараже. У меня было пробито колесо. Было девять часов утра. И тут я услышал эту новость по радио: мы вместе с чудесным японским ученым Кэнъити Фукуи получили Нобелевскую премию. Я сразу же побежал домой и взял телефон, чтобы позвонить маме. Потому что именно это ты хочешь сделать, когда такое случается – позвонить маме.

– Награду за «развитие теории хода химических реакций» вы разделили с японским химиком…

– Мы не работали вместе, но знали друг друга. И даже не соревновались. Мы с Вудвордом, – который, несомненно, разделил бы с нами премию, будь он еще жив, – а также Фукуи разрабатывали два совершенно разных, но взаимодополняющих подхода. Мы тщательно изучали его труды, но делали все по-своему.

– Выдающимся ученым каждый год присылают лист, где они отмечают того, кто должен получить премию в этот раз. Как происходит этот процесс?

– У нас нет возможности каким-либо образом влиять на итоговый выбор. Все, что мы можем делать – это номинировать людей. Есть ограниченное количество исследователей, которые могут предлагать кандидатов, не каждому дана такая возможность. Каждый год шведская Академия наук выбирает около 500 ученых, которые могут выразить своё мнение и номинировать кандидатов.

– Победил ли кто-то из тех ученых, которых вы номинировали?

– Да, но я не могу называть имен.

– На что вы обращаете внимание, когда  номинируете? Как принимаете это решение?

– О, я очень осторожен в этом. Я понимаю, что Нобелевская премия в первую очередь выделяет научное направление, а не самого ученого. Например, одна из сфер, где в последнее время были сделаны важные открытия, – бионеорганическая химия. Это направление, которое изучает применение металла в биологических процессах. Когда я понял, что премией отмечается целое научное направление, то попытался выдвинуть группу ученых, которые работают в этой сфере.

Одно из основных опасений Нобелевского комитета заключается в том, что они совершат ошибку. Скажем, кто-то еще сделал важный вклад в этой области, а они не обратили на него внимания. Раньше они ошибались, не признавая женщин, не отмечая аспирантов, которые сыграли важную роль в открытии. И больше не хотят допускать подобных ошибок.

– Как можно простыми словами описать открытие, за которое вам дали Нобелевскую премию?

– Химики создают сложные молекулы из более простых строительных блоков. Такая молекула содержит много колец атомов углерода, поэтому строится медленно. Например, шестичленное кольцо в лаборатории строится посредством добавления двух к четырем, чтобы в кольце было шесть атомов углерода. Ученые заметили, что некоторые реакции при создании шестичленных колец протекают легко, а другие – при создании четырехчленных колец – сложно. Нам с Вудвордом удалось объяснить, почему это происходит – с помощью идей из квантовой механики и физики. Мы впервые ввели эти идеи в органическую химию. Смогли не только объяснить распространенные реакции, но и спрогнозировать некоторые очень специфические. Мы стали первыми, кто сказал, что если добавить шесть атомов углерода к четырем, то это даст десятичленное кольцо и реакция будет проходить легко.

Если совсем просто, то мы перенесли некоторые идеи из физики в химию и применили их к органическим реакциям, чтобы облегчить процесс создания некоторых молекул.

– Как вы это придумали?

– Я получил эту идею от Вудворда, который был органическим химиком. Он пришел ко мне и спросил: «Почему эта реакция проходит определенным образом?» Я теоретик и у меня был метод расчета. Мы с Вудвордом начали работать вместе и в итоге придумали объяснение. Это было сотрудничеством теории и эксперимента.

– Какие исследования вы проводите сейчас?

– Я работаю над тем, как электроны движутся по расширенным структурам, минералам и металлам. Что-то похожее делает профессор Роман Гладышевский во Львовском университете. Я также пытаюсь создать химическое понимание сверхпроводимости.

– А какой сейчас вообще главный вызов в химии?

– Разработать не загрязняющие окружающую среду способы промышленного производства молекул и найти более эффективные способы быстрого получения структуры молекул.

– Вот вы занимаетесь фундаментальными исследованиями. У многих учёных спрашивают: «А что потом? Как это применить?» Что вы чувствуете по этому поводу?

– Я иногда чувствую себя немного виноватым в том, что чистая химия и физика, которыми я занимаюсь, напрямую не приводят к улучшению человеческой жизни. Я не создаю новые лекарства или материалы с новыми свойствами, меня просто интересует фундаментальное поведение вещей. Да, иногда я чувствую вину. Но я делаю свое дело хорошо, стараюсь выдавать максимум, на который вообще способен. И в какой-то момент я вижу, что есть другие люди – прикладные химики, которые используют эти теории, чтобы создавать важные вещи для человечества. Так что я верю – в мире все же есть место для фундаментальной науки.

Найцiкавiше на сайтi

«Всі діти креативні, а ми всі — діти»: викладач Стенфорда про творчу впевненість та віру в себе

АвторАндрій Сусленко
26 Грудня 2017

Нещодавно в Україні вийшов переклад світового бестселлеру братів Тома та Девіда Келлі «Творча впевненість». На честь цього та на запрошення компаній Zeo Alliance та Yes&Design в Київ приїхав викладач Стенфордського університету, бізнес-школи та Інституту дизайну ім. Хассо Платтнера – Ден Кляйн. У чи не головній світовій школі інновацій він викладає імпровізацію та лідерство, а в інтерв’ю Platfor.ma розповів про філософію дизайн мислення, і те, чому поразку треба святкувати.

– Давайте поговоримо про креативність. Це набута навичка чи природня здібність, якою володіє кожна людина?

– Я вірю, що кожна людина має вроджений творчий потенціал, фактично, безлімітний. Я можу помилятись, але я готовий покласти свою кар’єру на цю ідею. Ми не можемо навчити креативності, але ми можемо розкрити в людині цю силу. Є люди, які мають приховану креативність, тому що вони психологічно відгородились від цього, можливо, підсвідомо. Це про те, як визволити креативність, яка вже є. Всі діти креативні, а ми всі діти.

Уявіть, що креативність – це магічний сундук зі скарбами, наповнений будь-якими предметами, які ви хочете: келихами, дорогоцінним камінням, магічним зіллям, тощо. І якщо вам щось потрібно, ви просто відкриваєте цю скриньку і дістаєте все звідти. Але для багатьох людей ця скринька зачинена, знаходиться десь всередині вулкану і охороняється драконом. Тому наша основна ціль – допомогти людям знайти цю скриньку та відімкнути її.

Проте я не думаю, що ми зможемо колись вбити дракона. Дракон, який охороняє скриньку, у моїй метафорі дуже цінний і важливий, тому те, чому я вчу людей – це подружитись з цим драконом або навчитись його відволікатись на деякий час.

– А якщо люди бояться дізнатись, що лежить в тій скриньці?

– Деякі люди не хочуть змін. Вони думають, що, відімкнувши цю креативність, вони не зможуть повернути все назад. Люди вивчають, як досягти цілей та високих стандартів. Це навички, які ми розвиваємо у школі, на тренінгах, навчаємось плануванню та оцінці речей за певними критеріями. Якщо я скажу, що ці навички погані, тоді люди скажуть, що я помиляюсь. Але якщо я скажу, що ваші навички дуже хороші, ми просто додамо до них ще деякі і зберемо все до купи, вони не відмовляться. Я просто додаю додатковий інструмент до коробки з інструментами.

– Я гортав книгу «Творча впевненість. Як розкрити свій потенціал» і був здивований, як легко вона написана і при цьому насичена практичними порадами. Що найголовніше для вас у цій книзі?

– Я думаю, що річ, яка виділяється для мене найбільше у цій книзі, – це flip, «концепція сальто». Мова йде про те, що якщо людина не вважає себе креативною, а потім починає розуміти, що здатна на це, то вона робить своєрідне сальто. Це дуже глибинна річ.

Інша важлива штука, про яку говорять автори, – це що ти не маєш бути креативним завжди і у всьому. Тому важливий саме той момент, коли ти говориш: «О, я можу зробити це!» – і робиш щось креативне, а потім ще більш креативне, і ще. Тоді життя змінюється.

– Чи пам’ятаєте ви той час, коли відбувся ваш власний «flip»?

– Це хороше питання. Коли я був студентом у Стенфорді, то відвідував клас «Імпровізаційний театр». Моїм вчителем та ментором була Патріція Райан Медсон – і вона робила дивовижні речі.

Ви знаєте, дуже страшно піднятися на сцену і не знати, що ти хочеш сказати і як це зробити. Для деяких людей це гірше за страх смерті. Про це Патріція говорить так: «Твоя робота – не бути веселим чи розумним, креативним і навіть цікавим. Твоя робота – просто бути тут і підтримувати твого партнера (аудиторію. – Platfor.ma). Зробити так, щоб твій партнер виглядав добре, приділити йому увагу». Цей урок навчив мене мужності. Я сказав собі, що мова не про моє его та не про мене, але я можу бути корисним комусь іншому. На тому уроці вона також сказала, що можливо однією з цілей на цій землі для нас є піклуватись один про одного. І я вирішив, що це той шлях, яким я проживу своє життя. Можливо, це був мій «flip».

Зараз я викладаю те, чому мене навчила Патріція. Вона написала книгу «Improv Wisdom: Don’t Prepare, Just Show Up» («Мудрість імпровізації: перестань готуватися, починай робити». – Platfor.ma), і це моя чернетка, яку я використовую у класі та ділюсь нею з усіма моїми студентами.

– Ви вчите речам, які не так просто зрозуміти, особливо, якщо людина має своє «тверде мислення». Уявімо ваших MBA студентів, СЕО, які зосередженні на бізнесі та грошах. Як відбуваються їх трансформації?

– Це насправді дуже легко. Люди приходять до Стенфорду, тому що хочуть бути у Кремнієвій долині. Вони вже мають дух підприємництва, оточений інноваційним мисленням, і приходять до мого класу, тому що хочуть робити більше.

Зараз працювати набагато легше. Ось ще декілька років тому я комунікував з корпораціями та організаціями і намагався дати їм елементарні навички – «soft skills». Мені доводилось приховувати той факт, що це імпровізація, і я говорив їм так: «Давайте зробимо багато-інтерактивне моделювання». Тоді треба було підлаштовуватись під них. Це насправді дуже простий інструмент: оцінити те, що ви пропонуєте учаснику, і робити це на їх мові та у їх манері.

– У книзі говориться про співчуття. І те, про що ви зараз говорите, це теж про співчуття. Наскільки важлива емпатія у побудові стосунків?

– Це основне. Коли ми дивимось на процес дизайн мислення, це зазвичай починається з емпатії. І я думаю, що ми повертаємось до того, чому я навчився у Патріції Медсон: «Емпатія – це не про тебе, це про твого партнера, про твою аудиторію, клієнтів, покупців, людей, з якими ти працюєш. Якщо ти можеш поставити себе на їх місце, зрозуміти їх, тоді ти побудуєш зв’язок з ними і ти виростеш особистісно».

– Чи можемо ми прикидатися співчутливими і підробляти емпатію?

– Ви можете прикидатись співчутливим в якості інструменту для того, щоб відчути справжню емпатію. Я говорю студентам, що я ділюсь знаннями з вами, але ви не повинні використовувати їх заради зла. Тобто ви не повинні маніпулювати людьми. Якщо ваш намір – побудувати справжній зв’язок, тоді це хороша причина для того, щоб досліджувати та демонструвати емпатію.

– Ви говорите, що не можна використовувати отримані навички задля злих намірів. Чи ви колись відчували, що хтось з ваших студентів чи людей, з якими ви працювали, застосували ці інструменти заради чогось поганого?

– Були деякі моменти, коли я відчував, що дехто з мого класу використовував інформацію для хибних цілей. Але це дуже рідко. Стендфорд відрізняється від еліт з інших університетів східного узбережжя, які дуже конкуруючі та запеклі. У нас не так. Я відчуваю себе успішним, коли ми обоє успішні. І мені здається, в Стенфорді студенти хоч і дуже вмотивовані, але намагаються конкурувати лише самі з собою і допомагати один одному. Звичайно, є учні, які хочуть бути кращими за інших, але я очікую, що в кінці семестру вони відчуватимуть зв’язок та єднання. Вони зрозуміють, що успішні студенти – це не ті, які намагаються захопити увагу, а ті, які намагаються підтримати інших гравців.

«За оценки и знания студенты дерутся бешено»: Тимофей Милованов про образование в США

АвторЮрій Марченко
23 Жовтня 2015

В четверг в Киеве прошла конференция «Бизнес и университеты». В рамках одной из дискуссий по Skype из США выступил доцент Питтсбургского университета Тимофей Милованов. Platfor.ma записала самые интересные его высказывания об американской системе образования, недоверии студентов к преподавателю и том, как университеты возродили полуразрушенный город.

Проблема украинского образования вовсе не в коррупции или маленьких зарплатах преподавателей, а в том, что студенты не понимают – учеба может обеспечить им жизнь. В США обыкновенный студент в моем классе четко осознает, что если он получит хорошие оценки, то будет работать на Уолл-стрит с годовой зарплатой в $200 тыс., а если плохие, то в Макдональдсе за $50 тыс. Поэтому за оценки и знания учащиеся дерутся бешено и при этом сами борются с коррупцией.

Если студент платит до $20 тыс. за год обучения и при этом ему не дают практические и важные навыки, то его родители просто разорвут меня на части – потому что их огромные деньги тратятся зря. И если я буду плохо объяснять или несправедливо раздавать оценки и появятся подозрения в некой предвзятости, то у меня будут серьезные проблемы – речь ведь идет о будущем их детей. Я знаю случаи, когда из-за плохой оценки отец студента прилетал ругаться с другого конца страны на частном самолете.

Каждый раз в конце семестра у меня истерики на приемных часах – студенты плачут, что родители с такими оценками выгонят их из дому. В США очень жесткая система и если ошибиться, то можно серьезно «попасть». И исключений нет. Мой опыт показывает, что в Украине можно войти в обстоятельства, хорошего поддержать, умному помочь. А в мире такого нет.

В США студент сам выбирает свою структуру образования. К примеру, чтобы стать экономистом, ему нужно набрать 15 кредитов по математике и экономике. Как именно он их наберет – всем плевать. Но студенты сами заинтересованы хорошо учиться, поэтому они бегают за хорошими преподавателями. Те педагоги, которые хорошо учат, работают с перегруженными курсами, а к тем, кто плохо никто не ходит. Количество студентов отражается и на зарплатах педагогов. По сути, студенты как на базаре – выбирают курс получше и работы поменьше.

Главное отличие от украинской системы – в США студент не верит преподавателю. Учитель для него не авторитет. Каждый год на первых лекциях я должен зарабатывать авторитет заново. Здесь нет уважения к преподаванию, мне нужно завоевать их доверие тем, что я расскажу умные вещи и сделаю это понятно.

Ну и что, что я профессор? Был бы я умным – работал в Google или Amazon. А так я, видимо, неудачник и тружусь в университете – ну что я им могу рассказать? И то, что это не так, я могу доказать только своими лекциями. Студентов нужно учить, постоянно удивляя. Все они уже живут в соцсетях, у всех есть телефон и если им скучно, то они моментально уходят в Facebook. Ты должен и преподавать, и развлекать. А если не сможешь, то тебе потом так и скажут: плохо учил, мы ничего не узнали, за что мы платили деньги?

Недавно один студент обвинил меня, что я показываю слайды из какого-то нелицензированного учебника – штраф за это $500 тыс. Было серьезное разбирательство с юристами и ректоратом.

Борис Бурда: «Образование — это мост к знаниям. И по нему плохо ходить строем»

3 Квітня 2017

Одессит Борис Бурда – один из лучших знатоков «Что? Где? Когда?» в истории игры и классический эрудит. Platfor.ma поговорила с ним о том, как влияет на человечество развитие технологий, где брать знания и почему во многих нынешних проблемах нет ничего нового.

– Вы классический эрудит – человек, который много помнит. Но существует мнение, что сейчас можно вообще ничего особо не знать, потому что всегда под рукой интернет, в котором есть любая информация…

– Это не так. Дело в том, что если решение интересующей вас проблемы уже где-то существует, вам все равно нужно хорошо осознавать саму задачу, чтобы его найти. Интернет ничего не изменил. Раньше все было в книгах, которые находились в библиотеках. Весь вопрос состоял только в том, чтобы найти нужную. Сейчас поиск этих «книг» стал просто быстрее, а сама процедура, по сути, не изменилась: все равно проблему нужно понимать.

Меня всегда поражают реминисценции по поводу того, что люди стали иначе воспринимать информацию из-за того, что она теперь написана не на бумаге, а на экране. Сразу представляю себе какого-то древнего шумера, который возмущается тем, что все вокруг начали использовать папирусы, и требует вернуться к старым добрым глиняным табличкам. Люди и сейчас все так же читают буквы.

Один из моих приятелей пересказывал слова своего преподавателя: «Вопросы на моих экзаменах всегда одинаковые, а вот ответы каждый год меняются».

– Можем попробовать провести аналогию с появлением калькуляторов. Если раньше вычисления приходилось делать вручную, то после их изобретения все значительно упростилось. Нет ли опасности возникновения таких своеобразных костылей для мозга, которые избавят человечество от необходимости думать?

– Подобные математические упражнения никогда не считались особо творческим занятием. Да, тогда люди лучше считали в уме. Когда Леонард Эйлер скончался, о нем сказали: «Он перестал вычислять и жить». Но теперь-то мы понимаем, что главные достижения этого ученого вовсе не в том, что он много раз хорошо умножал и делил.

– Как должно измениться образование, учитывая распространение интернета и доступ к любой информации?

– Это уже происходит само собой. Самое главное – заранее понимать, что с теми вопросами, которые можно решить интенсивным поиском, стало проще справляться. Но ведь не в таких вопросах были главные затруднения на пути человечества.  Все равно до чего-то приходится додумываться самим. Мы ведь не стали страшно могущественными и грамотными где-то в XIII веке, когда появился нормальный алгоритм деления, позволявший любому делать то, что до этого считалось просто чудом. Тогда тоже случилось нечто радикальное: удел особо способных стал доступен практически всем. Сейчас тонкости деления знают даже в младших классах школы.

– Успокойте меня: развитие технологий к оглупению человечества не приведет?

– Оглупение человечества – это настолько простая, привлекательная и интересующая многих задача, что хотелось бы, конечно, чтобы мы боялись чего-то более грозного и неожиданного. Я все же уверен, что мы совершенно не стали хуже из-за того, что добираемся в другой город не пешком, а на самолете. Мы просто стали быстрее во всем.

– Есть ли некий способ быть всесторонне развитым сейчас, когда ты только что-то выучил, а оно уже устарело?

– Вообще-то так было всегда. На самом деле я не заметил, чтобы изменение знаний человека о мире резко участилось. Смешно опасаться того, что система научных знаний просто выстраивается подробнее. Мы будем с этим жить. Хорошо сказал де Голль: «Мы думаем, что будем решать проблемы, но на самом деле просто приучаемся с ними жить».

Мне ка­жет­ся, что чем мень­ше в об­ра­зова­нии ка­нонов и ог­ра­ниче­ний, тем луч­ше. Лю­ди раз­ные, по­это­му всем под­хо­дят раз­ные фор­мы обу­чения.

Общий путь познания всегда один и тот же. Как выразился Ньютон, мы стоим на плечах гигантов. Прожитый опыт – это очень важный путь постижения истины и без него не обойтись. Меняется только скорость постижения, но это связано даже не столько с революционностью наших изобретений, сколько с темпами передачи информации. При этом мало какое открытие средневековых математиков изменило эту скорость так, как книгопечатание. Раньше с тем, чтобы раздавать информацию, проблемы были просто колоссальные. Сам факт появления книг не то что умножил эту скорость, а изменил ее на многие порядки. От начала умения считать до XIII века, о котором мы уже говорили, человечество шло несколько тысяч лет. Следующий шаг занял десятилетия. Все дело в том, что информацию научились раздавать и сохранять.

Если скорость передачи данных менялась, то вот человеческий мозг особо не трансформировался. Мы не стали думать лучше, мы просто отработали несколько технологий. Фигурально выражаясь, нам все равно нужно перетащить груз из одного места в другое, просто теперь у нас есть автомобили.

– А как вы относитесь к различным методикам воспитания из ребенка гения?

– Сейчас появляется все больше разных соображений по поводу воспитания детей, чтобы они быстрее и качественней усваивали новое и обобщали более глубоко. И, конечно, чтобы они сохраняли ко всему этому интерес. Думаю, здесь есть определенные достижения. С другой стороны, вот скажите, что революционного произошло за последнее столетие в вопросах образования?

– Систематическое включение игровых моментов в учебу?

– Есть масса ссылок на то, что подобное использовали в античной Греции.

– Хорошо, а то, что детям передают не набор фактов, а учат действовать в определенных условиях?

– Это уж точно было еще раньше, чем в античности. Сейчас, к счастью, несколько ослабла тяга изобрести один-единственный универсальный способ учить. Хотя это такое неотъемлемое свойство бюрократии. Мне кажется, что чем меньше в образовании канонов и ограничений, тем лучше. Люди разные, поэтому всем подходят разные формы обучения.

Борьба систем все еще продолжается. Есть французы, у которых министр образования точно знает, что написано на любой странице любого учебника. Есть англосаксы – у них вариативности в учебе намного больше и школы могут пробовать что-то новое, чаще ошибаться, но и проще, не нарушая правил, выйти на новый уровень. Я считаю, что нужны очень разные методики учебы.

Образование – это мост от наших начальных знаний к знаниям большим. Как и по любому мосту, по нему плохо ходить строем.

А вообще безумная идея воспитать гениев из всех противоречит самому определению гения как человека, резко отличающегося в лучшую сторону. А превратить ребенка в гения под угрозой наказаний – метод заведомо неработающий.

– В теме образования часто вспоминают понятие клипового мышления, которое говорит о том, что людям все сложнее сконцентрироваться на чем-то. Что вы об этом думаете?

– Я получил образование в очень традиционные времена. И помню, что эта проблема была у всех детей. Никогда особо не было выбора, за какое время воспринимать информацию, был выбор: а не отложить ли книжку. Я уверен, что в этом плане ничего особо не изменилось. Более того, сейчас в учебе легче, потому что появилась масса технологий, которые помогают подкрепить интерес к образованию, подавать информацию более ярко. Любой хороший преподаватель непременно использует развлекательный элемент, любой плохой всегда его изгоняет. И в целом то, что раньше мог позволить себе только герцог или прелат, теперь доступно каждому.

Согласитесь, если мы волнуемся по поводу того, что человечество столкнулось с каким-то новым вызовом, то это означает, что мы что-то узнали – потому и столкнулись. В советское время было понятие торговли с нагрузкой: хочешь банку икры – возьми еще и три банки морской капусты, а то куда нам ее девать. Так и с познанием.

Бе­зум­ная идея вос­пи­тать ге­ни­ев из всех про­тиво­речит са­мому оп­ре­деле­нию ге­ния как че­лове­ка, рез­ко от­ли­ча­юще­гося в луч­шую сто­рону. А прев­ра­тить ре­бен­ка в ге­ния под уг­ро­зой на­каза­ний – ме­тод за­ведо­мо не­рабо­та­ющий.

Кріс Андерсон говорить: засновник TED про промови, що змінюють світ

13 Березня 2017

Кріс Андерсон народився в Пакистані, вчився у Оксфорді, виходив в ефір з піратської радіостанції на Сейшелах і створив успішний видавничий бізнес в США. Однак з 2001 він приділяє усі сили розвитку TED – чи не головної конференції світу, локальні версії якої, TEDx, проходять по всій планеті, в тому числі в Україні. Platfor.ma поговорила з Крісом Андерсоном про секрети гарної промови, поширення хороших ідей і те, коли українці вперше виступлять на глобальному TED.

– Якби ж я тільки знав! Але зате я точно знаю, що, за даними досліджень, ми зараз живемо в найкращому часі людства. Письменник і спікер TED Юваль Харарі якраз нещодавно розповідав нашій аудиторії, що вперше в історії більше людей помирають від старості, ніж від інфекційних хвороб чи насильства. Є ще й такий факт: самогубство вчиняють більше землян, ніж гинуть від війни, злочинів чи терору.

Справа в тому, що в нашому взаємозалежному світі погані новини з усіх сторін вражають нас набагато швидше і сильніше. Тому зрозуміло, що ми відчуваємо, ніби рівень насильства зростає. Однак треба розуміти: правда в тому, що людство пройшло вже довгий шлях.

– Це те, про що я питаю себе кожен день. Хороша промова може зацікавити людей, однак справді визначна робить дещо інше: в ній є сила перелаштувати мозок слухача і, врешті-решт, змінити світ.

Все це починається просто з хорошої ідеї, яка варта поширення. При цьому варто переконатися, що ви сфокусовані на одній-єдиний думці, яка буде наскрізною лінію для всього. Все тільки звучить легко, насправді це чи не найважча частина процесу. Як тільки ви переконались, що ідея у вас є, підберіть прості слова, щоб переказувати її – і щоб кожен розумів. Якщо у вас забагато специфічного жаргону або професійних термінів, то ви просто втратите увагу аудиторії.

І, врешті, будьте собою. Люди одразу відчують, якщо ви просто використовуєте всілякі формули успішного виступу (докладніше про поради Кріса Андерсона щодо промов можна прочитати в книзі, яка нещодавно вишла в «Нашому форматі». – Platfor.ma).