Назад в настоящее: Украина глазами человека, не бывшего дома три года

АвторАртем Заяц
14 Вересня 2016
Теги:
Люди особистість точка зору

Для некоторых все азиаты – на одно лицо. Это, конечно, не так. Поездив по разным странам, сегодня я могу без труда отличить корейца от тайца, а филиппинца от индонезийца. Но поначалу различать действительно трудно. Говорят, у монголоидов в отношении европейцев – все то же самое, и думаю, не врут. После первой полугодичной поездки в Азию я вошел в Дубае в самолет с летящими домой украинцами – и обомлел: все люди в салоне показались мне буквально на одно лицо. Лицо не очень молодое, усталое, хмуроватое. Одинаковые, словно из одной семьи, носы, рты, прически… Наваждение длилось лишь пару секунд – но тот момент я хорошо запомнил. Не такими ли нас видят иностранцы?

В этот раз отвычка от Украины должна сказаться куда ярче: я не был дома с 2013-го года. За протекшее время успела произойти революция и начаться война. Янукович переселился под Ростов. Упал малазийский самолет. Мой родной город переименован. В Крыму завелись рубли. Милиция стала полицией. А у меня закончились страницы в загранпаспорте. Хороший повод синхронизироваться с украинской реальностью, сравнив ее с фейбучной картинкой.

Киев

Самолет идет на посадку. В иллюминаторе мелькают желто-зеленые аппликации украинских полей с ползущими по ним тенями облаков. Я разглядываю пассажиров, но никаких откровений в этот раз не испытываю. Поражаюсь лишь, как много людей не следят за здоровьем и выглядит старше своего возраста. Много безвкусной одежды и косметики, лишнего веса, ранних морщин. Почему я не замечал этого раньше? Или раньше этого не было?

«Давно не слышал, – говорю я своей жене Лене, – чтобы кто-то аплодировал после посадки. Мне кажется, по хлопкам можно понять, что ты в постсоветской зоне, где люди летают редко и потому все еще боятся, что их уронят». – «Думаешь, будут хлопать?» – «Вот и проверим».

Мягкий удар о землю, шум аплодисментов. «Во всяком случае, хлопков стало меньше, чем раньше», – смеюсь я.

Аэропорт, проверка паспортов. Вдоль окошек ходят молодой человек и коротко стриженная девушка, оба в военной форме. Висит плакат «Україна без хабарів» – то ли утверждение, то ли предложение. Я решаю снимать все интересное, что попадает на глаза. Пройдя паспортный контроль, тут же пытаюсь записать первый видеоподкаст в зале прилета. Немедленно появляется строгая девушка в камуфляже, отрубает: «Снимать нельзя!» – «Так я ведь себя снимаю, а не аэропорт». – «Это все равно». Интересные дела. Ну ладно.

В следующие дни выясняется, что снимать нельзя, похоже, вообще нигде и ничего. В торговом центре охрана начинает ругаться при попытке сфотографировать безголовый манекен в витрине. В супермаркете – когда пытаюсь снять на планшет полку с напитками, чтобы не запоминать цены. На улице – когда ловлю в объектив старинный особняк, в котором, видимо, заседает кто-то непростой. Даже из киоска с сигаретами раздается настороженный крик: «Вы кто такие?!» Объяснений никто не дает, ни на какие документы не ссылается. А спорить, доказывая свои права, кажется глупым – я от этого отвык. С подобной паранойей приходилось сталкиваться и раньше, но с тех пор она, похоже, заметно усилилась.

Автобус едет по Киеву. Над головой водителя – крупный баннер: «На все воля божья…» Рядом с шофером сидит его приятель, в полдень уже подшофе, громко комментирует округлости входящих девушек. Девушки морщатся, но вслух никак не реагируют.

Украдкой изучаю пассажиров. Плотность нанесения татуировок на открытых частях их тел заметно приблизилась к европейской. У парней преобладают коротко стриженые затылки; немало и ухоженных, волосок к волоску, бород. Девушки щеголяют татуажем бровей с неестественно идеальными углами. Многие мужчины старшего возраста выглядят как члены какого-то тайного братства: брюшко, синие джинсы, рубашка в мелкую полоску. Рядом со мной молодые люди, похожие на гламурных дровосеков, обсуждают своего «барбера».

За окном цветут аляповатые рекламные вывески, плотно облепившие фасады домов. Эхолоты – Картплоттеры – Ногтевой сервис – Живое пиво. Магазины Roshen. Vodafone – новый мобильный оператор. Много англоязычных названий, почему-то с грамматическими ошибками. Тыкаю пальцем в «Європейський одяг – STOK»: «Хозяева хотят, чтоб было модно и иностранно, а слово stock до сих пор не выучили».

Девушка-контролер интересуется: «Талон пробивать?» – «А нужно?» – «Если не пробить, будет недействителен». – «Тогда пробивайте». – «Ясно», – тянет она, скорчив гримасу. До меня доходит, что девушка, видимо, рассчитывала оставить талон себе и потом продать его еще раз. Она тем временем срывает раздражение на мужчине с электронной «читалкой», сующем ей деньги: «Мужчина, у меня две руки! Две! Обе заняты сейчас! Что вы мне суете! Понакупали планшетов…» – в базарном тоне вибрирует тоска человека, вынужденного заниматься неприятным делом.

«Сфера обслуживания пока радует не очень, – говорю я жене. – Давай посмотрим, что с продуктами». Обход супермаркетов несколько повышает настроение: здесь есть многое из того, к чему мы привыкли в Азии. Ассортимент хороший, но цены втрое выше, чем при Януковиче. Автоматически перевожу их в доллары. «Знаешь, все не так ужасно, – говорю я. – За эти деньги мы жили в Таиланде. Я думал, будет дороже. И даже есть вечерняя уценка на кулинарию». «Уценка есть и на фрукты-овощи, но на совсем гнилые», – докладывает Лена. Становится понятно, почему знакомые в разговорах бравируют тем, что не едят уцененное. «Уценяют, когда оно уже испортится, – бурчит какой-то мужчина, глядя на гниль в лотках. – Разве это можно есть?» Я хмыкаю: мы уже привыкли, что в таком состоянии продукты должны отдаваться почти даром. Однако цены снижены не очень заметно. «И почему цену пишут не за килограмм, а за сто грамм?» – «А это новая мода, чтобы дешевле казалось».

«Опять работает всего одна касса, – ругается полная женщина в очереди. – Посмотрите, сколько людей. Зачем строить столько касс, если они не работают даже в выходные?» Женщине никто не отвечает.

Люди

Сидим со старой знакомой во дворике недалеко от Контрактовой площади, пряча пивные бутылки в сумках. Я закуриваю и кашляю: «Отвык, видимо. Пробую уже третью марку, все плохие. А мне-то казалось, что хуже тайских сигарет ничего нет».

«Я из журналистики ушла, – делится Таня. – Учу программирование, хочу получать зарплату в долларах и путешествовать. Все равно писать, о чем хочешь, не дают. Героев вот, допустим, нельзя критиковать. Ну, ты понял. Самоцензура эта поддостала». «Когда я уезжал, прижимали и за уличную выпивку, и за курево», – говорю я, делая глоток. «Было и прошло, – Таня машет рукой. – Баров сейчас, конечно, хватает, на любой вкус… крафтовое пиво, все дела… но, говоря начистоту, не всякий может позволить себе там сидеть. Вообще, все то новое, что появилось – оно за деньги. А просто так, для людей – я не знаю. Полиция разве что… Кстати, слышал хохму? Двух сотрудников недавно засняли – сексом в машине занимались». – «Знаешь, если это максимум из того, что можно предъявить полиции, то это совсем неплохо».

Люди не самой бедной внешности периодически подходят просить то сигарет, то «копеечку на хлеб». На отказы реагируют с обидой. «Раньше это было стыдно, – удивляюсь я. – В странах Азии, если попытаешься стрельнуть сигарету, тебе просто покажут, где магазин». «Сейчас уже многое не стыдно, – говорит Таня. – Думаешь, этим вот курить совсем нечего? Они запасаются». Подваливает бородатый парень с огромным рюкзаком: «Молодые люди, на чай у меня есть, а на метро уже нет…» Мы синхронно качаем головами, парень уходит. «У него тамтам на плече, – возмущаюсь я. – Это же машина для печатанья денег».

За какой-то час нас достают просьбами настолько, что мы решаем уходить. «Не думал, что люди настолько обнищают», – бормочу я. Таня пожимает плечами и ставит недопитую бутылку у переполненной урны.

Дима, программист, крутит баранку: «Пока выплатил хату в Днепре, она упала в цене вдвое. Хотя и в Киеве цены просели. Сейчас я за триста долларов снимаю на Левобережье трехкомнатную с джакузи, правда, пришлось поискать. А что еще нового-хорошего… Фестивалей разных много проводится. Или, вот, новая полиция…»

Дорогу перед нами переходит немолодой мужчина. Остановившись, он зажимает ноздрю и пушечно сморкается на асфальт. «Китайцы так не умеют», – думаю я с гордостью. Вполуха слушаю про старых знакомых. У многих распались браки.

«У меня в Малайзии был сосед по хостелу, палестинец, – вспоминаю я. – Мутный тип, все время сидел в мессенджере, вопросы решал. Так он говорил, что готов платить украинцам, чтобы те организовывали его соотечественникам вызовы в Украину». – «И что им тут делать?» – «Тут – ничего. Говорит, это только ступенька на пути в Норвегию. Паспорт еще у меня купить пытался». Дима хохочет: «По ходу, палестинцы верят в введение безвизового въезда в Европу больше, чем сами украинцы…»

Вечером сидим с композитором панк-группы «ХЗВ» в любимом месте киевской богемы – глухом обшарпанном дворике на Ильинской. Рядом трое работяг чистят люк, нецензурно комментируя извлеченные оттуда лимоны и помидоры. Попивая испанскую сангрию, мы пытаемся обсуждать международное положение. Один из ассенизаторов непринужденно вступает в беседу, рассказывает, что страну захватил дьявол, и мы живем последние годы. «Страной управляют из-за бугра, сволочи наверху продались за сребреники, вынудили людей грешить. Я тоже грешил, я убивал…» – доверительно признается он. Мы вежливо молчим; я уже начинаю привыкать к тому, что случайные люди на улице подслушивают и комментируют мои разговоры. Лекцию прерывает крик коллег: «Валерьянович, хорош трепаться, говно ждать не может!»

Утро. Метро. По вагону идет парень с электрогитарой, наигрывает что-то из русского рока. Всем по барабану: в картонный пакет, висящий на грифе, ничего не бросают. С любопытством разглядываю людей. Почти никто не читает бумажных книг, все, как китайцы, уткнулись в смартфоны. В чем-то украинцы китайцев даже переплюнули: я уже не впервые вижу девушку с двумя смартфонами; по одному она говорит, а в другом листает ленту. 

В Азии мне постоянно уступали место, но теперь вокруг другая атмосфера – я впервые за долгое время уступаю кому-то место сам. «Как тут ужасно объявляют станции по-английски, – говорит Лена. – Ну почему так и не переозвучили?»

Мимо эскалатора проплывают рекламные борды с предложением воинской службы по контракту. На выходе скрипач и гитарист выдает первоклассную музыку, кажется, Caravan Palace. Вокруг них плотная толпа, но деньгами сорить никто не торопится. Мелодия заканчивается, слушатели хлопают и расходятся. Вспоминаю слова музыканта, барабанившего в гонконгском метро: «Вообще-то я клавишник. Но знаешь, чем музыка противней бьет по ушам, чем охотней подают».

У метро – собрание «пикейных жилетов» с рабочими лицами. Сквозь галдеж долетает фраза: «От единственно, за шо уважаю боксера… сказав – сделав, сказав – сделав!»

Столица чиста и опрятна. На улицах много МАФов и мобильных вагончиков с кофе, отдыхающие в парках массово едят шарму. Приятное новшество – монументальная живопись: на нашем пути периодически возникают здания с красочными фресками во всю стену. Или их теперь следует называть муралами? Вместе с тем глаз постоянно цепляется за утепленные стены в пенопластовых нашлепках и обшитые сайдингом расширенные балконы. Встречается много отделений «Новой почты». Мелькают машины новой полиции с мигалками. В мирном людском вареве периодически проступают камуфляжные цвета.

На тротуарах – обилие ресторанных летних веранд с кальянами. Плитка под ногами разукрашена самопальной рекламой – «Обучаю лидерству. 30 дней. 4500 гривен». Что это, интересно, за лидер такой, готовый возиться целый месяц за $200? В подземных переходах – калейдоскоп треша: корявые свастики на стенах, реклама наркотиков, трафаретные портреты убитого писателя Олеся Бузины с подписью: «Бузина жив. Бузина – это ты!»

Майдан

Майдан Независимости, послеобеденное время. Какой-то праздник. На перекрытом Крещатике играют музыканты в оцеплении толпы; в кругу танцуют, дурачась, старики, работяги в трениках, молодые пары. Майдан отчищен от баррикад и копоти. За исключением баннеров с патриотическими лозунгами, которыми прикрыты стены сгоревшего Дома профсоюзов, практически ничего не напоминает о драме, разыгравшейся здесь зимой 2014-го. У подножия Колонны независимости – пожелтевшие портреты участников АТО, галерея портретов разбившегося на машине Кузьмы Скрябина.

Иду к Институтской, рассматриваю аллею Героев Небесной сотни. Здесь почти нет гуляющих. Двигаюсь вдоль, читаю фамилии на черных табличках. В глазах щиплет. Наперерез вдруг бросается немолодая женщина с цветами, предлагает купить букет. Мне совершенно не хочется сейчас ни с кем контактировать, но женщина не отстает. Ее напор настолько обескураживает, что производит обратный эффект – я иду прочь, так и не добравшись до конца аллеи. Настроение сбито. У метро «Крещатик» натыкаюсь на вывеску «Бутик пикантных игрушек». На двери – приглашение «Добро пожаловать» на 8 языках. Русского среди них нет.

Застолье в гостях у друзей. Хозяин дома – бизнесмен Алексей – не скрывает, что не поддерживал Майдан: ему ближе борьба методами Ганди. Бизнес он раскручивает через интернет, аккуратно платит налоги, принципиально не дает взяток. Предложив мне прогуляться, Алексей обводит рукой подъезд: «Я от властей ничего не ждал, год назад покрасил тут все сам. Пока что еще не засрали. А новый лифт – сейчас сам увидишь». Внутри лифт весь исцарапан.

У подъезда я закуриваю. «У нас тут в парке сделали велодорожку вчера, – говорит Алексей. – Но застыть ей так и не дали. Ночью какая-то тварь все испаскудила, представляешь? А вот этот магазинчик через дорогу ночью торгует только через окошко. Раньше впускали внутрь, но их стали часто грабить. А я вслепую не умею покупать, так что потеряли клиента». – «У нас в Днепре так еще при Януковиче было». – «Ну, а теперь и у нас так. Но я не хочу, чтобы ты думал, что все плохо. Вон итальянский ресторан, видишь, там пандус для колясок? Пандуса не было, сделали на днях. По чуть-чуть, но дело идет».

На улицах чисто, я почти не вижу окурков на тротуарах. Практически во всех людных местах удается поймать бесплатный вайфай и заглянуть в фейсбук, уже два года заменяющий мне телефон. Мои украинские знакомые вполне освоились с 3G, который еще три года назад казался недостижимой мечтой. Вместе с тем в людях чувствуется какая-то нервозность. В очередях и в транспорте легко закипают ссоры из-за полной ерунды. Склоки с участием водителей транспорта, продавцов и охранников, свидетелем которых я то и дело становлюсь, живо напоминают поздний СССР. После Азии, где все пекутся о сохранении лица, подобные выплески энергии кажутся расточительством.

«Да, много хамят. Но мы боремся с “синдромом вахтера”, – говорит Алексей, ревниво проследив взглядом, куда я брошу докуренную сигарету. – Чиновники уже знают, что существует интернет, куда можно написать жалобу. И побаиваются. При Януковиче-то вообще ничего не боялись. А сейчас в фейсбуке даже министры сидят, есть ощущение какой-то связи с ними».

Гуляем по симпатичному парку в Березняках. Впечатляемся количеством расслабленных личностей в майках-алкоголичках либо вовсе без оных. Попадаются нетрезвые женщины.

«Мне всегда казалось, что Киев – он такой огромный, – замечаю я. – Но после Бангкока, после Манилы, после Мумбаи… он кажется небольшим, компактным, милым». – «Это хорошо, но ты все-таки не гуляй по вечерам с айпэдом в руке, ладно?

Пока Алексей сидит на парковой лавочке с айфоном на сэлфи-палке, записывая в прямом эфире свой ежедневный видеоблог для Periscope, к нам с Леной подходит парень бомжеватого вида. У него подбит глаз, в руках – пакет с пустыми пластиковыми бутылками: «Простите, молодой человек, можно ли мне у вас прикурить сигарету? Покорнейше благодарю». Когда он отходит, Лена хохочет над моим выражением лица: «Да, неожиданно».

Днепр

Пытаемся уехать в Днепропетровск. Билетов на поезд нет. «А чего ты хотел, выходные же», – напоминает Лена. В итоге едем автобусом. Билеты продаются через интернет – это плюс. При посадке водитель хамит пассажирам без всякой причины – это минус. Радуясь своей стрессоустойчивости, я ностальгически вспоминаю, как в Маниле водитель под проливным дождем сам тащил наши вещи до автобуса. Ленино терпение, напротив, лопается, – на выходе она фотографирует номера. «Они туристов из аэропорта забирают, – поясняет Лена. – Если так же обращаются с иностранцами, можешь представить, какой у страны будет имидж за рубежом. Таких надо наказывать».

Весь день гуляем со старым другом по городу, теперь называющемуся Днепром. Стас работает тестировщиком в IT-конторе, в его речи мелькают модные слова «кейс», «эпп», «бэкеры», «кэш-флоу» и «коворкинг». «Видел, сколько новых пивнух появилось?» – говорит Стас. – Это золотая жила сейчас. Народ от депрессии пьет, на что-то другое зарплаты просто не хватает». Центральную площадь непривычно видеть без чугунной статуи Ленина. «Я помогал пилить, – усмехается Стас. – Он хреново пилился, твердый был. Но тот кусок сапога отпиленный я потом выкинул, на фига мне хлам в доме…

Долго ищем одно заведение, где раньше оба не были. Гугл-карта бесполезна – после массового переименования улиц я в ней совершенно ничего не понимаю. Плюнув, идем в пивную «на вынос» возле цирка. Там столпотворение, как в «Макдональдсе» в праздничный день, взмыленные бармены не успевают наполнять пивом и сидром пластиковые пузыри. «А тот барчик совковый, где портрет Берии висел, закрылся, – говорит Стас. – Хотя было бы странно, если бы не закрылся. По телеку сейчас повторяют старые серии “Сватов”, которые про Крым, – так там даже вымпелы с портретом Ленина цензурой замазаны».

За исключением снесенных советских памятников и новых табличек на домах, город поменялся мало – глаз, как и прежде, царапают назойливые билборды с политической рекламой, кричащая роскошь центрального проспекта и нехватка урн на улицах. Приятная деталь: в центре открылся «KFC». Любопытство вызывает и «книжная арка» – уличный шкаф для обмена литературой; внутри, однако, пусто. Доходим до круглосуточного продуктового супермаркета. «Тут ведь раньше автосалон был?» – «Ага, но хавка сегодня, видимо, актуальней, – отвечает Стас. – Из хороших новостей: на Днепре аквапарк открыли». – «А еще?» – «Ну-у, новая полиция, например, – вон тачка поехала». – «Далась вам эта полиция…»

Тувалу

На площади у театра – большая стая голубей, рядом женщина торгует пшеном. «Каждый крутится, как может, – показывает на нее взглядом Стас. – Ну, а сам ты что скажешь? Рвет родина башню-то?»

За последние дни меня спрашивали об этом уже не раз, но я так и не определился с ответом. «Украинцам не нужна виза в Украину и из Украины, – говорю я. – По-моему, это здорово». Стас смеется: «И это все?» – «Ладно, попробую объяснить по-другому. В Полинезии есть такое тихоокеанское государство, Тувалу. У них дефицит питьевой воды, плохие почвы, дрянная экономическая ситуация. Но это не все. Из-за глобального потепления государство уходит под воду. Считается, что через полвека Тувалу не будет. Это государство без будущего. И от жителей тут ничего не зависит, вообще. Вот это я понимаю – безысходность. А где родились мы? В государстве без землетрясений и цунами, без огромных змей, тигров и смертоносных пауков, без тотального голода, концлагерей и зашкаливающей детской смертности. У нас не едят людей и не казнят геев, и мы не вкладываем в паспорт взятку при въезде в собственную страну, как это делают филиппинцы. Мы живем в государстве с толстенным слоем чернозема, со светом в домах, с горячей водой в кранах, с доступным образованием. И эта страна не утонет – при нашей жизни так точно. Разве это не круто?»

Набродившись по городу, вечером еду к родственникам. Пока маршрутка пересекает мост через черный Днепр, я пытаюсь выстроить из первых впечатлений какой-то паззл. Ничего конкретного не складывается. Где весы, определяющие соотношение хорошего и плохого? Где отправная точка, та пресловутая печка, от которой следует танцевать? В России? В Африке? В прошлом? В невоплотившемся будущем? Все относительно, все субъективно – и это сводит с ума. Вероятно, человек, вернувшийся из Европы, создал бы совсем другой набор украинских зарисовок, нежели я, ориенталист с тягой к первобытному экзотическому трешу. Но все уже случилось, и случилось именно так – мне остается лишь записать то, что бросилось в глаза и задержалось в памяти.

Несмотря на то, что время еще не самое позднее, улицы непривычно пусты. На троллейбусной остановке скорчилось чье-то усталое тело, стена над ним украшена корявой надписью: «Українці, єднаймось проти дикого ворога!» У моего подъезда больше нет лавочки – местные старухи сломали, «чтобы не собирались алкаши». Зато железную дверь, украденную кем-то на металлолом, наконец-то заменили новой.

Темные пролеты. Кнопка звонка со следами синего пластилина, которым я испачкал ее четверть века назад. Объятия семьи. Авторитетный комментарий от старших: «Что за длинные волосы? Ты что, этот самый? Совсем одичал в своей Азии. Подстригись, как нормальные люди».

Я вернулся, наконец понимаю я отчетливо, и плацента защитной отстраненности, окутывавшая меня с момента посадки в Борисполе, лопается, как мыльный пузырь. Я дома.

Найцiкавiше на сайтi

«Тобі що, більше всіх треба?»: чому в Україні легше бути негідником

Активіст Віктор Артеменко координував програму «Відкритий університет реформ», працював у команді проєкту USAID «Підтримка реформи охорони здоров’я в Україні», організував візити реформаторів з ЄС до України та був менеджером адвокації Реанімаційного пакету реформ. Для Platfor.ma він поміркував про те, чому, на його думку, в нашій країні легше бути негідником – і як це змінити.

Минулого року я балотувався у Верховну Раду. Я приїхав у своє рідне місто – Старокостянтинів, Хмельницької області, – де я виріс, закінчив школу, де знають мене та моїх батьків. Приїхав і сказав, що хочу піти у політику. В один момент на мені ніби опинився ярлик негідника – мене стали обливати відрами бруду та кидатися фразами на кшталт «Ти ніхто і звати тебе ніяк» і «Ти нічого не зробив».

Виглядало так, ніби я автоматично став частиною чогось поганого. У нашого суспільства, на жаль, немає розуміння, що в політику може піти хтось нормальний і той, хто дійсно бажає впровадити позитивні зміни в країні. Такими ярликами мислять бабці біля під’їзду – вони вішають їх на кожного. Хоча давно варто позбавлятися цих стереотипів.

Я бачу корені цього в комунікаціях, споживанні інформації та її сприйнятті. Умовно, негіднику легше бути політиком, тому що від нього ніхто нічого хорошого не очікує. Що б він не зробив, суспільство це влаштовує, тому що «а, ну це очікувано». Він не має обмежень в тому, що каже чи робить: від жмакання прутня до називання геноцидом всього підряд. І кожного разу будь-якою своєю дією негідник підтверджує цей ярлик.

Віктор Артеменко

Ми зараз говоримо про публічну сферу, адже поняття «негідник» на побутовому рівні не так яскраво виражено. І якщо в публічній площині з’являється хтось нормальний і робить щось хороше, то відразу кажуть «а, так це для піару». Немає розуміння, що голосно можна говорити й про якісь хороші речі.

Ми в Україні звикли страждати. Український герой, оспіваний у літературі та піснях, завжди на амбразурі й першим помирає – а про покійників «або добре, або ніяк». Тому він герой. Але існує така теза: «Є багато людей, які готові померти за Україну, і мало, які готові жити за неї». Мається на увазі, жити так, щоб ще й змінити потім щось на краще. Зараз ситуація склалася так, що в публічній сфері ти маєш не висовуватись, мати середню зарплату й нічим особливо не вирізнятись. Якщо ти поїхав за кордон та досягнув успіху, то в очах суспільства ти вже не такий як всі й менше страждав.

Якщо хтось займається благодійністю, робить добрі справи та допомагає іншим – це круто, але тільки в нашій бульбашці проактивних та свідомих громадян. Тобто в нашому таборі, де волонтерство, розбудова держави, реформи – це є цінністю. А для іншого табору ми «соросята» (від імені американського фінансиста Джорджа Сороса, який координує декілька грантових проєктів. Соросятами спочатку називали тих, хто отримував гранти від фондів Сороса, а потім – хто отримував будь-які західні гранти, – Platfor.ma) та грантоїди. 

Необхідна культурна зміна. Я все списую на освіту – що ми сьогодні закладаємо в голови в школах, те й вилізе в майбутньому. Зараз важко знайти людину, яка не просто буде формально виконувати завдання чи писати звіти, а буде хотіти зробити роботу. У нас в школах розвивається культура, коли діти вчаться виключно для здачі іспиту, а не для того, щоб щось знати та застосовувати.

У цій же школі все заради формалізму, і наголошують: «Не висовуйся» та «Тобі що, більше всіх треба»? Це узагальнення, звісно, тому що є багато вчителів, які роблять правильно: хвалять, коли це потрібно, і дають зворотний зв’язок. Саме на цьому, коли дитина дійсно заслужила, а не просто «з хорошими батьками», і формується розуміння – якщо зробиш щось добре, отримаєш визнання.

IKEA, Apple, Lego та Adidas: 6 прикладів того, як компанії очищують планету від свого ж сміття

АвторЯна Червінська
26 Червня 2020

Світ у смітті й небезпеці. З 1950 року залишки пластику складають 9 млрд тонн – тільки 9% з них переробляється, а решта спалюється або лежить на смітниках, отруюючи ґрунт. Наприклад, поліетиленові пакети: якщо з них зв’язати мотузку, нею можна буде обернути планету 7 разів. Пластикові відходи – зло, яке дуже вигідне для масового виробництва. Однак навіть великі світові бренди розуміють, що потрібно щось змінювати заради безпеки всього людства. Яна Червінська, дизайнерка одягу, засновниця Sustainable Fashion Pad і платформи Беззайве розповідає, які компанії та як очищають нашу планету від свого ж сміття.

Колекція називається Bottle Source («пляшкове джерело»). Вона складається з футболок і худі, зроблених із переробленого пластику. The North Face та National Geographic зібрали 75 кг пластикових пляшок у чотирьох національних парках США і відправили на перероблення. Вартість футболки, наприклад, становить $35. З кожної проданої одиниці одягу творці колекції жертвують $1 до Фонду національних парків США.

«Голі-босі у вогні»: пізнавальні монологи чотирьох пожежників

АвторPlatfor.ma
25 Червня 2020

Вогонь, вода, мідні труби – через все це та навіть більше проходять українські пожежники на своєму професійному шляху. Вони постійно ризикують життям, змагаються з полум’ям, страждають від корупції та протестують для того, щоб їх та їхні потреби поважали. У проєкті «Геометрія Л» від Bihus.Info чотири пожежники з різних регіонів України анонімно, але чесно та щиро, розповіли про справжні будні вогнеборців. Ми наводимо вижимку найцікавішого.

Пожежник 1. Максим – голова профспілки рятувальників, зараз не на службі й буде поновлюватись, але максимально в темі. Запоріжжя.

Пожежник 2. Сергій – Київська область.

Пожежник 3. Олександр – Чернігів.

Пожежник 4. Іван – вийшов на пенсію рік тому за станом здоров’я, Полтавська обл.

– Розкажіть, в чому насправді полягає робота пожежного та як часто він виїжджає на виклики?

Пожежник 1. Пожежник чергує в стандартному режимі: робоча доба, потім три дні вихідних. Також у різних гарнізонах трішки відрізняється час заступання на чергування. Як часто пожежі відбуваються, залежить від району та геолокації пожежної частини. Якщо це густонаселений район міста, то там виклики можуть бути практично на кожній зміні та по декілька разів, 3-4 стабільно.

Пожежник 2. У районі, де я працюю, пожежі бувають не дуже часто. Але є «спалахливі» періоди, наприклад, навесні, коли сходить трава. Потім взимку і влітку невеличка перерва, тож у нас в середньому 80 пожеж на рік.

Пожежник 1. Чим менше людей і об’єктів, тим менше пожеж. Кожен випадок індивідуальний – навіть легкий на перший погляд інцидент несе в собі дуже багато ризиків. Наприклад, ми виїжджаємо гасити якийсь сарай: я вночі біжу проводити розвідку й падаю у відкритий люк. Чіпляюся за землю та дивом рятуюся від переломів. Підіймаюся та знову біжу в напрямку вогню, а робити це треба швидко, адже кожна хвилина на рахунку. Рухаюся в темряві, огинаю мотузку для білизни, що прямо на рівні голови – якщо з каскою щось не те, можна й отримати. Тобто ризиків купа: горить трансформатор – падає цеглина на голову, ліземо в підвал – несправні труби в будинку, задимлення, ями тощо.

– Що найгірше відбувалося на вашій практиці?

Пожежник 1. Найгірше, коли ми приїжджаємо та не можемо надати кваліфіковану допомогу внаслідок того, що немає технічного забезпечення та професійної підготовки. Уявімо, що людина затиснута в машині, а ми не можемо її нормально, швидко, ефективно дістати. Або гасимо якусь будівлю, а наша машина та водопостачання ламаються. Чи відбувається величезна пожежа, але немає нормального керівництва для її гасіння, адже професіоналів, практично, вже не навчають. І таких випадків купа, і всі вони реальні.

Наприклад, якось ми гасили пожежу в гуртожитку на 8-9 поверсі – там горіло ціле крило. Спалах почався з балкону однієї кімнати та перекинувся на весь коридор – було дуже жорстко. Коли у всьому цьому пеклі ми проходили повз однієї з кімнат, ручка від її дверей стала смикатися. Відкрили та побачили там дитину, але дим у приміщення ще не зайшов і все було добре. А могло б і не бути. Страшно все те, що пов’язано з людським життям.

Пожежник 4. Погоджуюсь із колегами, у кожного підрозділу своя специфіка. Я мав онлайн-перепалку рік тому в інтернеті з одним пожежним з Києва, де він писав: «Та що ви там в сільських районах – у вас один виїзд на місяць». Так, я згоден з тим, що у великих містах більший обсяг роботи, але ризики є всюди. Наприклад, близько року тому влітку молодий робітник місцевої пожежної охорони помер під час гасіння сухої трави. Тож, так, у кожного підрозділу своя специфіка, але життям всі ризикують в однаковій мірі: чи то міські, чи то сільські.

Ще в мене давно була така історія – горіло складське приміщення в 600 квадратів, висотою в 10 метрів, забите вщент гумовими виробами. Склалась така ситуація, що дві ланки ГДЗС (газодимозахисна служба. – Platfor.ma) зайшли в приміщення для гасіння пожежі всередині. Виключно через те, що у водомережі впав тиск, вони вийшли назовні. В момент, коли керівництво пожежі намагалось через водоканал підвищити тиск, впав дах будівлі. Це до питання про ризики. Якби все було добре і тиск у водомережі не знизився, то 7-8 пожежних залишилось би під бетонними плитами. Це лотерея.

Найгірша ж історія, яка була, досі викликає у мене табун мурах по шкірі. Ми заїхали в село, а там на одній вулиці палає близько 10 хат і сараїв. А ми – це одна машина, два бійці та водій. Ми не розуміли, за що хапатися – в такі моменти очі розбігаються і не знаєш, кого рятувати першим і хто цієї допомоги найбільше потребує. Це такий складний психологічний фактор. В результаті три погасили й закінчилася вода, бо це село. Вже сформували загін до річки, але, на щастя, підскочила місцева пожежна охорона, а потім і резервний караул.

Пожежник 1. Нам важко не тому, що ми виснажуємося (хоча це майже завжди так), а через те, що ми фізично і технічно не в змозі надати необхідну допомогу людям. В мене теж таке було, що з поля пішов вогонь і почав горіти населений пункт, всіх треба врятувати, а на це немає ресурсу.

Арт, французький декор, Вес Андерсон: поповнюємо вашу Instagram-стрічку неймовірним

АвторДар’я Бессонова
24 Червня 2020

Чим живуть українські музеї та галереї України? Відповідь на це питання знає Дар’я Бессонова, Senior Creator в Havas Digital Kyiv й, за сумісництвом, авторка Instagram-сторінки @museumsofukraine. У своєму блозі оглядачка культурної спадщини та мистецтва розказує про виставки, замки, фортеці, картинні галереї та цікаві експонати українських музеїв. За словами авторки, цей проєкт не тільки про скарби різних куточків країни, а й пошук нових ідей, яких людина креативної індустрії завжди потребує. Тож для Platfor.ma Дар’я підготувала підбірку цікавих Instagram-акаунтів, в яких саме і варто шукати натхнення.

Очевидно, що моє захоплення мистецтвом та хобі впливає на instagram-стрічку. Саме тому перше, про що я згадала, – це акаунти з живописом. Коли заходиш на сторінки Classic Art Works та Free Limes, складається враження, ніби відвідуєш картинну галерею. Ви не знайдете тут довжелезних текстів про історію картини, «що цим мазком хотів сказати автор» та інший копіпаст з Вікіпедії. Якщо хочеться не тільки подивитися, але й почитати, ненапряжно і коротко це робить ось цей хлопець –  @lets_talk_about_art. А на сторінці mehmetgeren можна знайти першокласні музейні меми.

 
 
 
 
 
Посмотреть эту публикацию в Instagram
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Публикация от Mehmet Geren (@mehmetgeren)