Кира Муратова: «Я тешу себя надеждой, что буду нравиться немногим, но всегда»

АвторОльга Усачева
5 Листопада 2018
Теги:
Люди кіно особистість

За годы работы кинорежиссер Кира Муратова создала более двух десятков фильмов, многие из которых считаются классикой умного мирового кино. При этом сама она скромно отмечала, что не считает себя успешной, несмотря на множество международных наград. Вот как за год до ее смерти Platfor.ma поговорила с выдающимся режиссером о рождении фильма и о жизни.

– Роман Балаян (кстати, вот он) просил начать с того, что с «Долгих проводов» он ваш вечный поклонник и вечный завистник…

– Да, это его формулировка такая изящная. Он, видимо, впал в смирение.

– У вас с годами меняется видение кинематографа, его формулировка?

– Нет, кто талантлив, тот и годится мне, а кто бездарен, хоть бы что ни говорил, старый, молодой – мне все равно. Это нормально, мне кажется. Это искусство, оно должно иметь такой критерий.

– Вы родились в Сороках. Это нынешняя Молдова, а тогда была Румыния. Вас что-то связывает с этим городом?

– Когда я испытывала любопытство, то побывала там. Я там жила до пяти лет, потом, когда приехала учиться в Москву, то заинтересовалась, что за Сороки – и поехала туда. Но в целом никакой связи нет.

– Вашу фразу «Талантливому человеку могу очень многое простить из того, что никогда не прощу бездарному» часто ставят в заголовки. Как говорит Роман Балаян, «талант – звание посмертное». Что, по-вашему, талант, а что такое гений?

– Их еще и разделять можно? Наверное, как красивое и прекрасное, прекрасное и потрясающее. Это все изменчивые вещи, психология восприятия… Сегодня я оцениваю кого-то как гения, через несколько лет – как талант.

В человеке очень многое может дремать. Всю жизнь проспать. Нужно развиваться, особенно важно попасть в нужную среду в молодости. Если бы я не угодила к своему наставнику Сергею Герасимову, не знаю, была ли бы режиссером. Именно он пробудил во мне нужные качества, дал толчок. Мало ли кем бы я стала: микробиологом, например. Я его боготворю до сих пор.

– Какие темы в кино для вас табу? О чем бы вы никогда не снимали картины?

– Только те, которые я не умею. Бывает, что я начинаю что-то снимать и убеждаюсь, что мне это несвойственно, я робею, не могу осуществить то, что представляю в голове, и отступаюсь. Например, в «Мелодии для шарманки» я снимала детей в такой сцене, где хулиганы, нехорошие дети, нападают на моих героев, которые, так сказать, хороши. Мне хотелось сделать это очень жестоко, реалистично, как это действительно происходит, ведь дети бывают чрезвычайно жестокими, особенно те, которым все дозволено. Но это у меня не получалось, я чувствовала стесненность давать такие задачи детям-исполнителям. Я хотела, чтобы они сами догадались. А они тоже робели, им нужен был более бесстыжий режиссер, а я стеснялась. Поэтому эти сцены я убрала, так как они выглядели неубедительно.

– Тем не менее, «Мелодия для шарманки» вместе с «Чеховскими мотивами», «Тремя историями» и «Настройщиком» – для меня любимые ваши фильмы.

– Я живу в городе, который любит юмор и музыку. В Одессе много евреев, а они всегда и всюду преследуемы. Поэтому есть такая традиция, что каждый еврей дает своему ребенку в руки скрипочку – профессия музыканта аполитична и всегда даст хлеб. Таким образом, они с детства проникают в сферу музыки, понимают, разбираются и любят ее. А юмор любят, потому что это форма самозащиты, запасной выход в случае пожара.

Но вот кино для одесситов – что-то далекое. Они любят хвалить свой город, «жемчужина у моря» и тому подобное. Но убрать тротуар или что-то полезное для него сделать – такое редко встретишь. Некоторые мне говорят, «вы прославляете наш город», а я спрашиваю: «Вы какой мой фильм видели?» В ответ человек ничего не может сказать. То есть они не кино любят, а то, что, как им кажется, оно приносит. Поэтому я считаю себя талантливой, а не успешной, как меня назвали в последнем интервью местного журнала.

– Вы сделали знаменитой Ренату Литвинову…

– Я просто стала ее снимать, а уж знаменитой она стала сама вследствие того, что я начала ее снимать. То есть я ее показала. Она меня впечатлила, а будучи показанной народу, впечатлила и народ. Я многих непрофессиональных актеров снимала, но именно Рената стала звездой.

– Есть цитата Ренаты, что она никогда не чувствовала в себе актёрских талантов и считала свое лицо нефотогеничным, но вам отказать в съемке было совершенно невозможно.

– Чушь, она всегда себя считала суперкрасавицей. Да так и есть. Но дело не только в этом, а в том, что таких красавиц-актрис много, но у нее это сочетается с талантом и с чудаковатостью. Которые соединяются с красотой и делают ее совершенно неповторимой.

– Ваш фильм «Увлеченья» 1994 года на кинофестивале в Локарно не все поняли. На моменте с бегом лошадей, который длился около 10 минут, многие просто вставали и уходили. Что вы тогда чувствовали?

– Да, там есть такой момент, что «да хватит уже». Одна женщина даже высказалась: «Что она хочет, чтобы я все время на эти лошадиные зады смотрела?» Наверное, это можно так воспринимать. Но тогда у меня была такая мания.

– Насколько вы прислушиваетесь к кинокритикам?

– Я люблю их читать, даже когда они меня ругают. Но, конечно, я не стану менять свои желания, потому что критик мне так сказал.

– А на будущее, например, учитывать критику?

– Если я буду снова снимать лошадей, то буду снимать их меньше, подумала я тогда. Сейчас я об этом вообще не думаю.

– На одной пресс-конференции после премьеры «Вечного возвращения» у вас спрашивали о том, как сложно выбрать емкое и удачное название. Как это обычно происходит? Насколько велика роль названия для картины?

– Бывает трудно, бывает, сразу знаешь, а бывает, что всякие побочные факторы влияют. Например, дурацкое совершенно название «Познавая белый свет» – есть у меня такой фильм. Автор сценария, известный в России писатель-фронтовик Григорий Бакланов, решил написать про стройку. Для меня «Познавая белый свет» звучало как название диссертации, но не фильма. И все время, пока мы снимали фильм, думали, что нужно изменить название, но все откладывали. Когда закончились съемки, мне предложили снять на пленке и посмотреть на экране название «Познавая белый свет», чтобы технически продвигаться дальше, чтобы выбрать шрифт, форму букв, фон. Я посмотрела на название на экране и говорю: «Какое хорошее название, оставьте». То есть мне понравилось то, что я считала отвратительным. Это прямое гипнотическое воздействие экрана на мозги.

А вот фильм «Долгие проводы» сначала назывался «Быть мужчиной» – это оригинальное название автора текста Натальи Рязанцевой. Но оно мне не нравилось, я взяла словарь пословиц и поговорок, прочла: «Долгие проводы − лишние слезы». Подходит! Название не обязательно должно тебя тыкать носом, что в этом фильме ты увидишь вот это, а не что-либо другое. Оно должно намекать, отчасти быть загадочным, а не прямо пропорциональным фильму. Тут нет ничего математически доказуемого, по-разному бывает. Одни любят голубые глаза, другие – карие, а третьи – и голубые, и карие. Вот и все, что можно об этом сказать.

– Когда снимать было интереснее? До перестройки или после?

– Это неправильная постановка вопроса. Если бы мне не было маниакально интересно этим заниматься, я бы вообще не снимала кино. Интересно было всегда, просто в советское время мешали идеологически, а потом стали мешать денежно. А интересно одинаково, интересно – это внутри тебя. На самом деле все причины происходящего с тобой находятся внутри тебя, а снаружи только находят союзников. Я никогда не снимала вопреки, я снимала то, что мне нравится. А когда редакторы лезут, это ужасно. Это убрать, то убрать. Я говорю: «Давайте мы вас тоже в титрах укажем». Это считается шуткой, но это не шутка, это факт.

– То есть диалог между властью и художником…

– Это один сплошной диалог, просто его не должно быть. Это условный внешний диалог, но когда ты спрашиваешь: «Что вы имеете в виду?», они говорят: «Вы сами понимаете, что мы имеем в виду, не притворяйтесь». Но я не понимаю, почему должна делать, как хотите вы, если вас нет в титрах!

Раньше было так: ты снимаешь 300 метров и несешь редактору, врешь, что все переделаешь, тебе разрешают снимать следующие 300, снова приходишь и говоришь: «Дайте я досниму до конца, и вы увидите, что вместе оно заиграет совсем иначе». В итоге: «Что же вы опять то же самое принесли? Перестаньте нас обманывать. И вообще мы вас увольняем». Вот такая выжимающая из тебя все соки система была.

Как только наступила денежная диктатура, эту сторону от меня перестали требовать. Когда диктуют деньги, это более естественно. А идеологический диктат безаппеляционен, − снимай дороже, найдем средства, заставим кого-то сниматься бесплатно, но идея должна быть соблюдена. Не хочешь – до свидания. Еще часто говорили: «Это вам не частная лавочка». Мне оставалось только спросить: «Скажите, а где частная, за каким углом? Есть она?» В перестроечное время был период, когда разрешали снимать все, что хочешь, и даже давали на это деньги. Идеальный рай был, в таком положении мы успели снять несколько фильмов.

– Это какие?

– «Астенический синдром» уже был в свободном состоянии сделан, «Чувствительный милиционер», «Перемена участи». Потом наступил этап диктата денег, когда их нужно было искать. Финансирование найти можно, а вот идеологию победить – нет.

Я помню, как была удивлена, что какой-то молодой режиссер сказал: «Ну да, я делаю, как они хотят. Я другого мнения, но выполняю, что мне диктует редактор. Потому что у меня есть семья, я должен своих детей кормить». Я испытывала такое отвращение и думала: как ты смел пойти в эту профессию?! Корми свою семью как-то иначе, мети улицы…

Понимаете, я не верю в прогресс. Есть такие вещи в обществе, которые никогда не изменятся, и искусство в этом не поможет. Взять Германию, в который был Бетховен, Гегель, а потом раз! – концлагеря. Искусству свойственно лакировать действительность. Самое мрачное, самое садистическое искусство все равно менее садистское и мрачное, чем сама реальность и жизнь.

– А если говорить про документальное кино?

– Документальное кино даже более авторское. Там есть коварная обманка, потому что все равно существует выбор автора. Режиссер ставит кадр вот так, такой ракурс, ни левее, ни правее, ни выше, ни ниже, «а это оставляем за кадром». Он выбирает определенную точку зрения, а вот так он не хочет, это не соответствует его картине мира; заканчивает и начинает снимать, где он считает нужным; решает, как смонтировать, на чем сделать акцент. Поэтому документальное не равняется правдивое. Лев Толстой в «Крейцеровой сонате» протестовал против диктата музыки. Он музыку воспринимал, как насильственный гипноз, который заставляет слушателя испытывать чувства, ему, на самом деле, не свойственные. Не знаю, почему уж он таким особым образом музыку выделял. Ведь так поступают с нами и живопись, и поэзия, и сам Лев Николаевич, и вообще всякое искусство.

Я очень люблю Сергея Лозницу, он замечательный режиссер и гениальный документалист. Вы спрашивали, что значит гениальный? Вот в игровом кино Лозница очень талантлив, а в документальном – гениален. Его документальные работы действуют на меня помимо того, что я могу сформулировать. В них нет прямой направленности, но я чувствую, что меня что-то не тянет, а даже тащит, обволакивает, это великое искусство. А в украинском игровом кино я очень высоко ставлю Мирослава Слабошпицкого. Он замечательный.

Я практически не знаю современного украинского кино, и даже когда где-то вижу свои фильмы, то качество записей ужасное. Получается, нужно ездить в Киев или писать режиссеру, чтобы он прислал фильм. Должен быть хотя бы в столице киноцентр, как есть в Берлине, в Париже, чтобы тебе записали картину или там же дали посмотреть. Кино, как и всякое искусство, − факт цивилизации. Даже свет выключили – все, кино закончилось.

– Ваши «Короткие встречи» с Высоцким… Каким он был человеком?

– Традиционный ответ на традиционный вопрос: он был очень хорошим и очень дисциплинированным актером. Снимался у меня в тот период, когда не пил, а это имело большое значение, так как Высоцкий был алкоголиком. Единственным неудобством было то, что он должен был ездить на спектакль в Москву, а потом возвращаться на съемки в Одессу или еще куда-то. Он был гениальным бардом, но тогда еще не таким известным, раскрученным и слушаемым всем народом, а скорее для узкого круга.

Вообще-то в «Коротких встречах» должен был сниматься Станислав Любшин, я его утвердила, он подходил на роль гораздо больше. Но коварный Любшин пробовался одновременно на «Короткие встречи» и в шпионский немецко-советский фильм «Щит и меч». Мы об этом не знали, а когда он должен был бы уезжать на съемки в Германию, пришлось бы все менять – этого наша смета не выдержала и нас бы закрыли. Я до сих пор не знаю, кто был бы лучше: Высоцкий или Любшин. Станислав, по моему мнению, больше подходил написанному образу, он был мягкий, как облако, неуловимый и обаятельный. Все, что он говорил, можно было трактовать двояко, трояко, четверояко, − как было написано. А Володя Высоцкий был мужественный, жесткий. Он всегда хотел выглядеть мачо. Совсем другой, но замечательно снялся.

– Цитирую вас: «Я никогда не хотела работать в театре… Это не фиксируется ни на каком носителе. Я хочу делать вещи, которые существуют помимо меня».

– Мне не нравится работать в театре. Это каждый день видеть одни и те же рожи. Я хочу снять, зафиксировать и делать с этим что угодно, монтировать, то есть, а вот видеть их дальше я не хочу. В театре интриги и вечная борьба за роли. Взаимоотношения с людьми я могу терпеть только некоторое время, пока мы работаем над фильмом. А в театре это общение становится насильственным.

– А можно ваши фильмы отнести к поэтическому кино?

– Некоторые.

– «Увлеченья»?

– Поэтическое там отношение только к лошадям, а люди исследуются в разрезе их увлечений. Нет, это не поэтическое кино. Там много поэзии, но она в основном лошадиная. Поэтическим, а также романтическим можно назвать «Познавая белый свет».

– А артхаус?..

– Я не берусь об этом судить. Наверное, он есть. Моцарт – это артхаус? Бетховен – это артхаус? И я тешу себя надеждой, что так же, как выше перечисленные, буду нравиться небольшому количеству людей, но всегда.

– Боюсь засыпать вас терминами, но что тогда говорить о китче?

– Китч – это очень сложная штука. Может быть вульгарным, очень противным и плохим, а может быть потрясающе прекрасным. А когда он дозирован, смешан с другими вещами, помещен в другой контекст, то это высокое искусство. Зависит от того, кто делает и как делает. Вообще очень многие спрашиваемые давали бы совершенно противоположные определения этому слову.

Я китч люблю. Я люблю дурной вкус. Что вы на это скажете? Я люблю его, потому что это отступление от обязательного, от диктуемого, обязательного. Дурной вкус – это хороший вкус, я часто такое говорила. А хороший вкус – это дурной вкус, потому что это обязательное, зафиксированное понятие. А почему, собственно? Кто вы такие, чтобы определять раз и навсегда? Рената – это дурной вкус или хороший? Она манерна, она придуривается, притворяется. Ну и что? Она это так хорошо делает, что это уже хороший вкус. Но это только ей удается, а больше никому. Я не встречала, по крайней мере.

– Какие режиссеры повлияли на ваш вкус, на ваш авторский стиль?

– Влияют все, даже те, которые не нравятся. От обратного. А нравится мне по-настоящему Сокуров, те, кого я уже называла: Лозница, Слабошпицкий. Это из того, что близко, видно и злободневно. Немецкий режиссер Мурнау – советую его «Рассвет». Алексей Герман мой любимый режиссер по одному фильму – «Мой друг Иван Лапшин». Хоть он сделан на тему абсолютно мне противоположную: фактически восхваление советской власти, что для меня смешно и неприемлемо. Но сделано так потрясающе, что это одна из любимых моих картин. У всего есть свой шарм, если оно состоялось. А так я вообще всеядна. Перечислять всех нелепо.

– Аки Каурисмяки вам нравится?

– Каурисмяки нравится, когда он снимает про свою страну, свою национальность, а когда он поехал во Францию, тогда разонравился. Фильмы хорошо сняты, но их может и не Каурисмяки делать, понимаете? Попытался быть французом, а он финн по своей эстетике и по возможностям достигнуть совершенства: люди, ритм, акценты в его картинах. А когда Аки думает, что он всевозможен, он перестает мне импонировать. Но так как основные его фильмы финские, я могу сказать, что Каурисмяки мне нравится.

Еще интересны мне фильмы первые американские про ограбления банков, был целый период.

– «Бонни и Клайд»?

– Не только, таких фильмов много было.

– В таком случае вам, может, и гангстерские саги нравятся? «Крестный отец»?

– Такие прославленные как раз менее импонируют. Я люблю более ранние американские фильмы, еще черно-белые, когда это делалось впервые. Тогда там присутствует неповторимый отпечаток пальцев, что это делается впервые. А когда какая-то тема повторяется, то это б/у, понимаете? Тарантино очень хороший режиссер, я безумно люблю его фильм «Бешеные псы», а вот с «Криминальным чтивом», я считаю, что он повторяется.

Сейчас мне больше всего нравится картина Ханеке «Любовь». Этот фильм я могу назвать совершенством из совершенств, потому что он так прост и так просто сделан, элементарно. Ничего там нет придумано-сложного, претенциозного, − невероятно глубокий и совершенный фильм. Гораздо легче придумать сложный извилистый сюжетик, а вот последовательное течение без всяких ухищрений – это труднее всего. У Ханеке есть еще такой страшно жестокий фильм − «Забавные игры». Вот бывают ленты, которые ввергают человека в реальность по-настоящему. Чувство, что я сейчас выйду из кинозала, и на меня кто-то нападет – этот физиологический ужас внедряется тебе в печенку.

– У меня такое было после «Груза 200»…

– Да, хороший фильм, страшный, конечно, но не настолько, как «Забавные игры». И Балабанов очень хороший режиссер. Есть вещи, которые мне нравятся у него больше или меньше, но «Груз 200» качественный. Что еще сказать?

– А Джармуш вам нравится?

– Да, но иногда я чувствую, что ему не хватило финансирования. Я вижу, что он бы мог снять многообразнее. «Мертвец» люблю, очень. Про венгров еще картина…

– «Выживут только любовники»?

– Нет, этот фильм его мне не нравится. Мне кажется, что там все неправда, это не те люди играют, он такой затянутый…

– Иоселиани вам, наверное, близок?

– Нет, он мне не близок, он просто нравится мне как режиссер. Больше всего мне понравился его фильм про Африку и африканские племена. А так он мне довольно однообразен: обязательно должны выпить.

– Вся истина в вине же.

– Он исключительно хорошего вкуса режиссер. Но все равно его «Жил певчий дрозд» мне больше нравится, чем поздние работы, в нем больше свободы, парения какого-то. Там такой сюжет остроумный, почти как у Хичкока. Вот недавно мы смотрели фильм Хичкока, он просто вводит в транс: «Смотрите на меня, только на меня, поверните голову направо, теперь налево». Да, маэстро, только успеваешь ему сказать: «Да, воля ваша». Вот когда так, то это высшее искусство.

– В нашей киноманской семье очень ценится творчество Питера Гринуэя

– Он настолько ни на кого не похож и оригинален… Я могу сказать только: хорошо, что есть Питер Гринуэй. Что есть вот среди нас всех такое животное, такое умное, потрясающее животное. Знаете, говорят, что тигр такой ужасный, кровожадный, людей терзает, а потом продолжают: но он такой прекрасный, такой ужасно-прекрасный, что нужно сохранить этот вид. Питер Гринуэй для меня как тигр среди овечек или обезьянок. Он уникальный, а поэтому интересный.

– Сладкий и гадкий, да? Как название фильма Вуди Аллена.

– Хороший фильм, да. Я люблю Аллена, но он в то же время много ерунды снимает. Например, «Вики Кристина Барселона», по моему мнению, не получился. А есть люди, которые все его любят, лишь бы он снимал и сам снимался. У него конечно особенная манера говорить, быть, существовать. Поэтому ему позволяется все, хотя в жизни ты бы от такого человека скорее отвернулся, но он так это артистично делает, что ты ему, как капризному ребенку – все прощаешь.

В жизни я со многими из тех, кто мне безумно нравится, в том числе с Алленом, не хотела бы знакомиться. Я больше всего люблю Чарли Чаплина, но если бы у меня спросили, хочу ли я с ним пообщаться − нет. Я лучше буду смотреть его фильмы. Я не стремлюсь к близкому соприкосновению ни с кем из авторов. Это другая сторона человека.

– У вас в фильмах персонажи повторяют одну и ту же фразу по несколько раз, как мантра такая.

– Вы хотите спросить, почему? Я не знаю, это как спросить у стихотворца: почему вы пишете в рифму? А почему вы не можете сказать это прозой? Могу, но мне так больше нравится. А бытовое, кухонное объяснение − потому, что люди без конца талдычат одно и то же. Объяснений у одного и того же может быть несколько и разных, и они все пригодны.

Нина Русланова в «Познавая белый свет» под музыку садится в грузовик к своему возлюбленному: становится на подножку и садится. Потом музыка повторяется, и она снова садится. Это были просто дубли, а я их оставила в фильме, хотя Нина была возмущена. А я ей говорю: «Ты же не спрашиваешь у поэта, почему у него рефреном повторяются одни и те же строки? Тебе это не странно?» − «Ну, так принято». Да, это было принято когда-то, и никто этому не удивляется сейчас, а у меня такое случилось в первый раз. Если есть понятие «рифма», оно поставлено на полку с этикеточкой, значит это уже не странно. А балет вам не странен? Чего они дергаются вместо того, чтобы подойти и поговорить? Почему в опере поют? А потому что это принято, а значит удобоваримо и разрешается. К чему привыкают, то допускают.

– Какими качествами должен обладать режиссер?

– У каждого свое, нет общего. Для меня главное свойство – умение сосредоточиться и не отвлекаться. Вот ты пообедал, потом подумал, что тебе надо купить туфли – и уже забыл про свою идею. Если тебе это действительно нужно, то посторонние мысли и желания нужно отталкивать. Я запрусь в комнате и буду думать. Сначала насильно, а потом становится механизмом: все, что ты видишь, читаешь, все идет на нужды, в эту корзинку. И даже когда уже снял кино, продолжаешь потом смаковать и думать, что вы вчера снимали то и это, хотя оно сегодня тебе уже не надо. То есть ты становишься рабом этого сосредоточения, не можешь из него выйти. Фильм уже давно отошел, а сосредоточение потом еще долго длится. Ты уже ничего не хочешь изменить, просто пластинку заело в голове – и все.

Для других может быть другое ощущение. Профессия режиссера вообще очень эгоистична. Я часто даже не спрашиваю, как там мой фильм. Он вышел – и все.

Найцiкавiше на сайтi

Слухати видовище: Алла Загайкевич пояснює видатні саундтреки світового кіно

24 Січня 2018

Алла Загайкевич – українська композиторка, що поєднує роботу в жанрах симфонічної, камерної опери та сучасному медіа-мистецтві. Крім того, вона є авторкою музики до багатьох українських фільмів, серед яких «Мамай», «Поводир», «Жива ватра», – і до того ж володаркою «Золотої Дзиґи» від Української кіноакадемії в номінації «Найкращий композитор» за останній. Для Platfor.ma вона аналізує музику в кінематографі, що вразила та вплинула на неї найбільше.

На музику в кіно, чесно кажучи, ніколи не звертала особливої уваги. Хоча кіно любила змалку – в центрі Рівного був великий кінотеатр «Жовтень» (а ще – «ім. Шевченка», «Аврора”, «Партизан») тому ми з сестрою майже кожної неділі сиділи перед великим екраном.

Саме вона мене витягла влітку перед вступним іспитом у музучилище подивитися «Сталкер» Тарковського. Напевно, це й був той перший фільм, де я відчула, як може працювати музика, особливо – електронна музика. Пізніше зрозуміла, що роботи Едуарда Артем’єва в кіно – зразок справжньої професійної відданості: вони завжди оригінальні, в них немає й натяку на «жанрову референтність», яку часто помічаємо в сучасному «продюсерському» кіно.

Яскравий приклад – сцена переїзду на дрезині в Зону. Саме музичні засоби забезпечують нам відчуття переходу в іншу реальність.

З інших чудових робіт Артем’єва у фільмах Тарковського – океан у фільмі «Соляріс».

«Получил Нобеля, позвонил маме»: разговор с выдающимся химиком о его Украине

Роалд Хоффман – один из самых именитых химиков современности, профессор Корнеллского университета и лауреат Нобеля-1981 за работы в сфере химических реакций. А еще он родился в Золочеве Львовской области и несколько раз приезжал на историческую родину. Platfor.ma поговорила с ученым по скайпу, чтобы расспросить его об украинской семье, изнанке Нобеля и том, почему он чувствует вину за свою фундаментальную науку.

– Расскажите, как вы записывали видеопослание жителям Золочева из Корнеллского университета (оно есть чуть ниже. – Platfor.ma).

– Я надеялся заинтересовать молодых людей наукой. В первые годы после получения независимости украинская молодежь хотела изучать скорее бизнес и экономику – все то, что способствовало построению нового общества. Кроме того, тогда поддержка науки была недостаточной. И в результате молодые люди просто в ней разочаровались. Сейчас ситуация улучшилась, но это все равно нужно поддерживать.

Для того, чтобы страна развивалась, ей нужны образованные молодые люди. Какой-то процент из них поедет учиться в европейские страны или США. Кто-то там останется – и это нормально. Но важно, что они будут помнить свою родину и могут вернуться в будущем. Это определённый этап развития страны. 15 лет назад 10% китайских выпускников после окончания университета оставались в США, а теперь больше половины из них вернулись на родину. Дело в экономической ситуации страны – сегодня в Китае очень благоприятная среда для науки и исследований. Я думаю, что Украину ждёт то же самое.

Ро­алд Хоф­фман

А история с видео такая – я записал его в своем университете. Меня об этом попросил Евгений Захарчук – он мой хороший знакомый, работает в западном центре украинской Академии наук. Вообще-то поначалу он и вовсе пригласил меня снова приехать в Украину. Я был очень тронут, но, увы, не мог, поэтому хотя бы записал сообщение.

Борис Бурда: «Образование — это мост к знаниям. И по нему плохо ходить строем»

3 Квітня 2017

Одессит Борис Бурда – один из лучших знатоков «Что? Где? Когда?» в истории игры и классический эрудит. Platfor.ma поговорила с ним о том, как влияет на человечество развитие технологий, где брать знания и почему во многих нынешних проблемах нет ничего нового.

– Вы классический эрудит – человек, который много помнит. Но существует мнение, что сейчас можно вообще ничего особо не знать, потому что всегда под рукой интернет, в котором есть любая информация…

– Это не так. Дело в том, что если решение интересующей вас проблемы уже где-то существует, вам все равно нужно хорошо осознавать саму задачу, чтобы его найти. Интернет ничего не изменил. Раньше все было в книгах, которые находились в библиотеках. Весь вопрос состоял только в том, чтобы найти нужную. Сейчас поиск этих «книг» стал просто быстрее, а сама процедура, по сути, не изменилась: все равно проблему нужно понимать.

Меня всегда поражают реминисценции по поводу того, что люди стали иначе воспринимать информацию из-за того, что она теперь написана не на бумаге, а на экране. Сразу представляю себе какого-то древнего шумера, который возмущается тем, что все вокруг начали использовать папирусы, и требует вернуться к старым добрым глиняным табличкам. Люди и сейчас все так же читают буквы.

Один из моих приятелей пересказывал слова своего преподавателя: «Вопросы на моих экзаменах всегда одинаковые, а вот ответы каждый год меняются».

– Можем попробовать провести аналогию с появлением калькуляторов. Если раньше вычисления приходилось делать вручную, то после их изобретения все значительно упростилось. Нет ли опасности возникновения таких своеобразных костылей для мозга, которые избавят человечество от необходимости думать?

– Подобные математические упражнения никогда не считались особо творческим занятием. Да, тогда люди лучше считали в уме. Когда Леонард Эйлер скончался, о нем сказали: «Он перестал вычислять и жить». Но теперь-то мы понимаем, что главные достижения этого ученого вовсе не в том, что он много раз хорошо умножал и делил.

– Как должно измениться образование, учитывая распространение интернета и доступ к любой информации?

– Это уже происходит само собой. Самое главное – заранее понимать, что с теми вопросами, которые можно решить интенсивным поиском, стало проще справляться. Но ведь не в таких вопросах были главные затруднения на пути человечества.  Все равно до чего-то приходится додумываться самим. Мы ведь не стали страшно могущественными и грамотными где-то в XIII веке, когда появился нормальный алгоритм деления, позволявший любому делать то, что до этого считалось просто чудом. Тогда тоже случилось нечто радикальное: удел особо способных стал доступен практически всем. Сейчас тонкости деления знают даже в младших классах школы.

– Успокойте меня: развитие технологий к оглупению человечества не приведет?

– Оглупение человечества – это настолько простая, привлекательная и интересующая многих задача, что хотелось бы, конечно, чтобы мы боялись чего-то более грозного и неожиданного. Я все же уверен, что мы совершенно не стали хуже из-за того, что добираемся в другой город не пешком, а на самолете. Мы просто стали быстрее во всем.

– Есть ли некий способ быть всесторонне развитым сейчас, когда ты только что-то выучил, а оно уже устарело?

– Вообще-то так было всегда. На самом деле я не заметил, чтобы изменение знаний человека о мире резко участилось. Смешно опасаться того, что система научных знаний просто выстраивается подробнее. Мы будем с этим жить. Хорошо сказал де Голль: «Мы думаем, что будем решать проблемы, но на самом деле просто приучаемся с ними жить».

Мне ка­жет­ся, что чем мень­ше в об­ра­зова­нии ка­нонов и ог­ра­ниче­ний, тем луч­ше. Лю­ди раз­ные, по­это­му всем под­хо­дят раз­ные фор­мы обу­чения.

Общий путь познания всегда один и тот же. Как выразился Ньютон, мы стоим на плечах гигантов. Прожитый опыт – это очень важный путь постижения истины и без него не обойтись. Меняется только скорость постижения, но это связано даже не столько с революционностью наших изобретений, сколько с темпами передачи информации. При этом мало какое открытие средневековых математиков изменило эту скорость так, как книгопечатание. Раньше с тем, чтобы раздавать информацию, проблемы были просто колоссальные. Сам факт появления книг не то что умножил эту скорость, а изменил ее на многие порядки. От начала умения считать до XIII века, о котором мы уже говорили, человечество шло несколько тысяч лет. Следующий шаг занял десятилетия. Все дело в том, что информацию научились раздавать и сохранять.

Если скорость передачи данных менялась, то вот человеческий мозг особо не трансформировался. Мы не стали думать лучше, мы просто отработали несколько технологий. Фигурально выражаясь, нам все равно нужно перетащить груз из одного места в другое, просто теперь у нас есть автомобили.

– А как вы относитесь к различным методикам воспитания из ребенка гения?

– Сейчас появляется все больше разных соображений по поводу воспитания детей, чтобы они быстрее и качественней усваивали новое и обобщали более глубоко. И, конечно, чтобы они сохраняли ко всему этому интерес. Думаю, здесь есть определенные достижения. С другой стороны, вот скажите, что революционного произошло за последнее столетие в вопросах образования?

– Систематическое включение игровых моментов в учебу?

– Есть масса ссылок на то, что подобное использовали в античной Греции.

– Хорошо, а то, что детям передают не набор фактов, а учат действовать в определенных условиях?

– Это уж точно было еще раньше, чем в античности. Сейчас, к счастью, несколько ослабла тяга изобрести один-единственный универсальный способ учить. Хотя это такое неотъемлемое свойство бюрократии. Мне кажется, что чем меньше в образовании канонов и ограничений, тем лучше. Люди разные, поэтому всем подходят разные формы обучения.

Борьба систем все еще продолжается. Есть французы, у которых министр образования точно знает, что написано на любой странице любого учебника. Есть англосаксы – у них вариативности в учебе намного больше и школы могут пробовать что-то новое, чаще ошибаться, но и проще, не нарушая правил, выйти на новый уровень. Я считаю, что нужны очень разные методики учебы.

Образование – это мост от наших начальных знаний к знаниям большим. Как и по любому мосту, по нему плохо ходить строем.

А вообще безумная идея воспитать гениев из всех противоречит самому определению гения как человека, резко отличающегося в лучшую сторону. А превратить ребенка в гения под угрозой наказаний – метод заведомо неработающий.

– В теме образования часто вспоминают понятие клипового мышления, которое говорит о том, что людям все сложнее сконцентрироваться на чем-то. Что вы об этом думаете?

– Я получил образование в очень традиционные времена. И помню, что эта проблема была у всех детей. Никогда особо не было выбора, за какое время воспринимать информацию, был выбор: а не отложить ли книжку. Я уверен, что в этом плане ничего особо не изменилось. Более того, сейчас в учебе легче, потому что появилась масса технологий, которые помогают подкрепить интерес к образованию, подавать информацию более ярко. Любой хороший преподаватель непременно использует развлекательный элемент, любой плохой всегда его изгоняет. И в целом то, что раньше мог позволить себе только герцог или прелат, теперь доступно каждому.

Согласитесь, если мы волнуемся по поводу того, что человечество столкнулось с каким-то новым вызовом, то это означает, что мы что-то узнали – потому и столкнулись. В советское время было понятие торговли с нагрузкой: хочешь банку икры – возьми еще и три банки морской капусты, а то куда нам ее девать. Так и с познанием.

Бе­зум­ная идея вос­пи­тать ге­ни­ев из всех про­тиво­речит са­мому оп­ре­деле­нию ге­ния как че­лове­ка, рез­ко от­ли­ча­юще­гося в луч­шую сто­рону. А прев­ра­тить ре­бен­ка в ге­ния под уг­ро­зой на­каза­ний – ме­тод за­ведо­мо не­рабо­та­ющий.

Анімагія: як створюються сучасні мультфільми – на прикладі «Зоотрополісу»

АвторТорі Польська
31 Жовтня 2018

Скільки людей, годин та ресурсів потрібно, щоб створити анімаційний фільм з рейтингом 99% на Rotten Tomatoes? Разом з художницею американської студії Magic Hill Animation та ілюстраторкою в Disney Publishing Торі Польською ми зазирнули всередину мультфільму «Зоотрополіс» та на його прикладі розклали роботу аніматорів по поличках.

Місто Зоотрополіс. У центрі подій – кролиця Джуді Хопс, яка з дитинства мріяла стати поліцейською. Незважаючи на занепокоєння батьків, вона закінчує поліцейську академію з відзнакою та їде на пошуки щастя.

Як виходить, що ми віримо та співпереживаємо кроленятку-поліцейському? Як вигадана історія змушує плакати, сміятися та тим часом збирає мільйони доларів у прокаті? Створення мультфільмів – це, звісно, романтично, але перш за все це конвеєр. В хорошому сенсі.

Виробництво анімаційного кіно недаремно називають «pipeline». Пайплайн, він же конвеєр – це виробнича система, у якій робочий процес розділений на послідовні стадії, щоб підвищити продуктивність.

Від студії до студії, від режисера до режисера, від проекту до проекту виробничий процес змінюють і адаптують під потреби й можливості. Незмінними залишаються лише три основні етапи:

1. Препродакшн – формування ідеї та концепції;

2. Продакшн – робота над усіма задачами;

3. Постпродакшн – корекція, збір готового матеріалу.

Але відмотаємо трохи назад. Перед запуском конвеєр потрібно продумати та знайти кошти на запуск. Саме з планування починається виробництво анімаційного кіно.

Ідея – універсальне паливо для запуску будь-якого продакшну. Світла, свіжа, актуальна ідея, що запалить світло і натисне кнопку ON.

Анімаційний пайплайн

Важливо розуміти, що «ідея» – це і стартовий майданчик, і наставник на кожному етапі процесу. Ідея підказує, куди можна йти, а куди ні. Якщо дотримуватися цього простого правила – фінальний результат буде цілісним.

Розглянемо нудну попередню схему на прикладі дуже цільного та ідейного мультфільму студії Disney – «Зоотрополіс».

Кадр із фільму «Зоотрополіс»