20 липня 2017

Юрий Володарский: «Критик не знает, как надо − он знает, как не надо»

Юрий Володарский – один из самых значимых литературных критиков Украины. Работал в журналах «Афиша», «10 дней», «Профиль», а сейчас пишет в «ШО» и газету «2000». Platfor.ma поговорила с ним о том, в чем разница между критиком и обозревателем, зачем они вообще нужны и о желании оценивать все вокруг.

 

Фотографія: facebook.com

– Нравится ли вам формулировка «критик» и «обозреватель»? Кем бы вы сами себя назвали?

 

– Обычно уточняю, что я – обозреватель, потому что критик занимается более серьезным и подробным исследованием текстов и публикуется в специализированных литературных журналах. Но поскольку «обозреватель» звучит не так весомо, как «критик», иногда я соглашаюсь, чтобы меня для пущей солидности именовали критиком. Вот, например, сейчас: пожалуйста, именуйте.

 

На самом деле эти два рода деятельности в последнее время существенно разошлись, в том числе и по целевой аудитории: обозреватель пишет для обычных людей, рядовых потребителей культуры, а критик – для профессионального сообщества. Тем не менее, многие критики занимаются обозревательством, а обозреватели заходят на территорию критики.

 

Не исключено, что моя профессия вообще вымрет. Уже сейчас большинству СМИ проще слегка переработать пресс-релизы новых книг, фильмов и спектаклей и скомпоновать из них подобие рекомендательного обзора. Так что работа обозревателя, которая все-таки требует некоторого анализа и авторского подхода, возможно, скоро будет не нужна.

 

– Как стать критиком?

 

 

– Чтобы стать критиком, нужно заниматься совершенно другим делом, потом вдруг посреди жизни обнаружить, что занимался черт знает чем, вспомнить, что прочитал много книжек и при этом обладаешь некоторым литературным талантом. Это я иронизирую, рассказывая о своем странном жизненном пути.

 

– А они есть?

 

– Иногда встречаются. Вообще-то критики – это преимущественно филологи. Но бывают исключения вроде такого субъекта, как я – у меня математическое образование. Впрочем, из точных наук или из технических специальностей люди довольно часто приходят к гуманитарным, а вот обратный путь – редкость.

 

– Зачем нам нужны критики?

 

– А вам нужны критики?

 

– Да, чтобы ориентироваться, что почитать…

 

– Вот вы и ответили на свой вопрос. Хотя в таком случае вам скорее нужны именно обозреватели, чтобы они вам рассказали, какие новинки вышли и почему их стоит читать. А критики нужны для развития и упорядочивания литературного процесса. Все-таки серьезная аналитическая критика близка к литературоведению.

 

Кстати, тут можно нарисовать такую себе шкалу критиков всех видов и мастей, от журналистов без специализации до литературоведов. В ее начале будут те, кто пишет обзоры, вообще не читая обозреваемых книг. В конце – профессиональные филологи с научными степенями. Я со своими статьями, в которых каждой книге посвящено в среднем 2-3 тысячи знаков, окажусь где-то посередине.

 

 

– Портрет хорошего критика?

 

– Невысокий корпулентный мужчина, 52 года, борода с проседью, пристальный взгляд…
Ладно, попробую серьезно. Во-первых, это человек образованный, владеющий материалом. Во-вторых, обладающий хоть каким-то литературным талантом, поскольку пишущий о текстах писателей сам тоже немножко писатель. В-третьих, книжный обозреватель, опять же, как и писатель, не должен быть скучным, причем обозревателя это касается еще больше, чем писателя – у него тексты короткие, воды не нальешь. Дальше пойдет длинный перечень общежурналистских критериев: не будем забывать, что обозреватель всегда журналист.

 

– С чего вы начинали и почему выбрали это ремесло или это все же искусство?

 

– Все же ремесло, просто в нем есть некоторые черты искусства. Как со мной это случилось? Случайно, как часто бывает. В 35 взрослых лет я понял, что занимаюсь не тем, чем надо. Друзья предложили попробовать себя в журналистике. Попробовал, получилось, понравилось, втянулся.

 

– Заметно, что интервьюер и интервьюированный в «ШО» общаются на равных, что проявляется в жизненном опыте, образованности, когда писатель беседует с писателем, публицист с публицистом...

 

– Все зависит от того, кто интервьюер, и кто интервьюируемый. Второй обычно находится на более высокой позиции, но первому не обязательно постоянно это подчеркивать. Я достаточно редко испытываю большой пиетет к кому-то из интервьюируемых современников. Вот по отношению к тем, кого на свете нет... Если бы я брал интервью у Бродского, то, пожалуй, не только смотрел на него снизу вверх, но даже побаивался – зная его крутой нрав и непростой характер.

 

В работе интервьюера несимпатичны крайности. Не очень хорошо демонстрировать свою ничтожность, но еще хуже, когда интервьюер ведет себя запанибрата, не имея на то оснований.

 

Яркий пример тому – последнее интервью со Светланой Алексиевич, когда журналист выглядел конченым хамом и провоцировал писательницу на некорректные ответы. Он своей цели достиг – квазипатриотическая публика в России тут же начала ее травить. Но само интервью было построено настолько некорректно, что осуждать Алексиевич в этой ситуации я бы не взялся.

 

– Как писать так, чтобы рецензию дочитали до конца и пошли на спектакль, прочитали книгу и так далее?

 

 

– Талантливо. Что я люблю в интервью, да и в любых материалах, так это свободу от формата. С одной стороны, он необходим, а с другой, нужно нарушать его границы: если нет свободы, легкости − вряд ли получится хороший текст. Это касается не только рецензента, но также писателя, да и любого творческого человека вообще. Человек только тогда пишет хорошо, когда он внутренне свободен.

 

– Бытует мнение, что критик знает, как надо правильно, но сам не делает. Как вы относитесь к этому?

 

– Критик не знает, как надо − он знает, как не надо. Хороший вкус – вот это требование обязательное.

 

– А что такое хороший вкус?

 

– Если он у вас есть, вы легко поймете, что он такое.

 

– Когда наши критики станут авторитетными, как пишущие для The Hollywood Reporter или The New York Times? Есть ли у вас примеры для подражания среди них и на какие издания стоит равняться и стоит ли?

 

– Тогда, когда у нас будут The Hollywood Reporter, The New York Times и The Guardian. Когда у нас СМИ будут настолько авторитетны, что публикации в них уже будут обозначать статус журналиста. Если статья напечатана в The Guardian, можете не сомневаться: ее автор – человек с репутацией, которого хорошо знают в профессиональной среде. У нас в этом плане беда: таких статусных СМИ, как вышеперечисленные, в Украине нет вообще. К тому же практически отсутствуют площадки, полностью посвященные культуре. Да, есть журнал «ШО», но сейчас он выходит четыре раза в год и у него несколько иные функции. А в общественно-политических изданиях культура, как известно, находится на задворках.

 

 

– Литературный критик Виссарион Белинский сказал, что «иной только тогда и бывает умен, талантлив и даже здоров, когда кусается». У вас в повседневной жизни как-то проявляется профдеформация все анализировать?

 

– Профдеформация у меня появилась задолго до того, как возникла нынешняя профессия. Я с раннего детства любил все на свете анализировать и расставлять всему на свете оценки. Лет в шесть-семь, когда на какой-нибудь семейный праздник собирались гости, я устраивал между ними такой как бы конкурс – выставлял всем оценки за одежду. Причем за каждый предмет начислял отдельный балл, так что мужчины в костюмах-тройках имели явное преимущество перед дамами в платьях. Меня это почему-то не смущало.

 

А вот уже зачатки литературной критики: помню, как в том же возрасте я по сложной восемнадцатибалльной системе (от 1 до 3 по двум позициям, ручками трех цветов) выставил оценки всем главам книги «Приключения Буратино». Высшего балла – двух красных единиц – удостоилась глава «Бой на опушке леса». Мне тогда нравились батальные сцены.

 

– Если не критиком, кем бы вы были?

 

– Я уже был в свое время – школьным учителем. Не скажу, что мне очень нравилось, но иногда эта работа приносила удовлетворение. Еще я был бы, наверное, неплохим организатором. С логистикой у меня вроде бы сносно – не зря же заканчивал математический факультет. А еще я педант, зануда и перфекционист. Потом я все эти глупости, которые вам наговорил на диктофон, перепишу приблизительно полностью.

 

О, Марысёк (Марыся Никитюк – молодая прозаик, сценарист, режиссер, вот здесь, кстати, можно прочесть ее интервью, – Platfor.ma), привет. Скажи тремя словами, какой я критик.

Марыся Никитюк: Старый, жесткий и нетерпимый.

– Марыся все это хорошо знает по себе. Ее книжечки я критиковал достаточно жестко и нетерпимо.

 

– МН: Вы просто сказали, что мы любим разную литературу...

 

– Если критик тебя поругал, нужно просто сказать, что вы предпочитаете разные книги. Настоятельно рекомендую этот метод всем писателям.

 

– Что такое авторский стиль, он сам находит автора или нет?

 

 

– Учиться писать – это как учиться плавать или ездить на велосипеде. Сначала ничего не получается, а потом, если есть талант, все получается само собой. Я вот сейчас смотрю, как юноши-девушки едут на машине со значком «У», с ужасом вцепившись в руль на скорости 30 км в час, и думаю, что сам когда-то был таким. А вот «степень авторского присутствия» это совсем о другом, стиль тут ни при чем.

 

– Иногда журналы, тот же Rolling Stone, посвящают целые развороты неудавшимся музыкальным альбомам или книгам, не лучше ли просто их проигнорировать и вместо этого написать о стоящем, а не пиарить неудавшееся?

 

– Хороший вопрос. Когда-то Мария Галина, московский прозаик, поэт, критик, сотрудник журнала «Новый мир», сказала, что не пишет рецензии на плохие книжки и не любит ругать. Но Мария как раз не обозреватель, она выступает именно как критик.

 

Писать подробные критические статьи о произведениях, которые не заслуживают этого, не имеет смысла. А вот книжный обозреватель, в отличие от литературного критика, немножко санитар леса, поскольку пишет не только о хороших книгах, а также о нашумевших, популярных, знаковых.

 

Когда-то я прочитал одну книгу Оксаны Робски, одну книгу Люко Дашвар, одну книгу Марка Леви, и одну книгу Пауло Коэльо – этого мне было достаточно, чтобы понять, что они за авторы и на какой полке им положено обретаться. Дальше все это дурновкусие можно запросто игнорировать, но один раз, как говорится, не грех.

 

Или вот еще другой пример. У Тони Моррисон, нобелевского лауреата 1993 года, автора удивительных страшных романов «Любовь» и «Возлюбленная», вышла новая книга «Боже, храни моё дитя».  Она существенно отличается по манере от ее предыдущих переведенных романов и, на мой взгляд, выглядит гораздо слабее. Но Моррисон все равно большой и важный писатель, поэтому я обязательно напишу о ее книге, хоть она и не самая удачная.

 

– Литература, кинематограф, театр, музыка. Если бы вам предложили выбрать что-то одно, что бы это было и почему?

 

– Если бы мне предложили выбрать брюнеток, блондинок, рыжих или лысых, я бы выбрал и то, и другое, и третье, и желательно побольше. Это вопрос в стиле «Кого ты больше любишь: маму или папу?» Всех люблю – каждого по-своему. Плохо представляю свою жизнь без книг и без кино. Легче представляю жизнь без театра, но не потому что не люблю театр, а потому что хорошего театра у нас крайне мало.

 

 

– Как вы относитесь к обсценной лексике в обиходе журналиста?

 

– Если в художественных текстах, то ради бога, но только когда кстати, а кстати далеко не всегда. Если в СМИ, то наша публика к этому не готова. Если в обыденной жизни, то чем журналист хуже или лучше всех прочих людей? И вообще, нет плохих слов, есть плохой контекст. Мат – это сильное слово, выходящее за рамки приличий, но иногда оно бывает вполне уместно. Понятное дело, что речь не о гопниках, которые матом не ругаются, а разговаривают.

 

– Какие книги и фильмы сформировали вас?

 

– Это был бы очень длинный список, в котором «Преступление и наказание» Федора Достоевского соседствовало бы с романами Ильфа и Петрова. В общем, нормальный советский набор.  Пожалуй, тут надо сказать, что главной книгой моего отрочества, существенным образом повлиявшей на мое тогдашнее мировоззрение, были «Гадкие лебеди» братьев Стругацких.

 

 

Давайте я лучше назову вам книги, впечатлившие меня в последние годы. Из украинской литературы − «Ворошиловград» Сергея Жадана и «Долгота дней» Владимира Рафеенко, из русской – «Лавр» Евгения Водолазкина и «Письмовник» Михаила Шишкина, из переводной – «Сын» Филипа Майера, «Я исповедуюсь» Жауме Кабре, «Ведьмино отродье» Маргарет Этвуд. Мне вообще проще говорить о современной литературе − это сфера моей компетенции.

 

– А что с фильмами?

 

– Пожалуй, человек моего возраста обязательно назовет Тарковского. В 15 лет его «Сталкер» вывернул меня наизнанку – после него я стал иначе относиться к кино. Можете себе представить мальчика, который растет на фильмах Рязанова и Михалкова, и тут ему показывают абсолютно другую киноэстетику. В топ-списке былых впечатлений обязательно будут «Амаркорд» Феллини, «Фанни и Александр» Бергмана, «Время цыган» Кустурицы, ну и еще много чего.

 

– У вас это шло из семьи или вы сами нашли Тарковского в 15 лет?

 

– На Тарковского мне велела пойти сестра, и я ей безмерно благодарен. Ирочка, если бы не ты, я бы вырос жутким охламоном. Она советовала мне и книги, и фильмы, причем  не только советовала, но и приносила. Для нашего поколения значительная часть литературы была полузапретной, ее нужно было добывать. Сестра приходила вечером в гости со словами «вот тебе рассказы Кафки, утром я уеду на работу, у тебя есть ночь». И скажу я вам, «Превращение», прочитанное в 16 лет, отлично запоминается на всю жизнь.