16 червня 2015

Ив Коэн: «Русские танки в Украине – ожидаемая реакция импeрии на проявления воли к демократии»

Для лекции в Центре визуальной культуры в Киев приезжал профессор истории Высшей школы социальных наук Ив Коэн. Именитый исследователь революций рассказал о безлидерной природе массовых протестов последних лет на примере акций в Киеве, Софии, Тунисе, Стамбуле, Каире и Рио-де-Жанейро. Platfor.ma не упустила возможности поговорить с французским историком о разумности современных масс, злодеяниях российского президента и рождении новой украинской элиты.

 

 

– У вас огромный опыт участия в протестных акциях. Когда вы впервые оказались «внутри» революционных событий?

 

– Моя первая масштабная акция – это, конечно же, май 1968-го (события во Франции, начавшиеся с протестов студентов и вылившиеся во всеобщую забастовку и смену власти. – Platfor.ma). Мне тогда было 16 лет, я учился в парижском лицее, который расположен как раз напротив Сорбонны, и уже тогда был вполне сознательным активистом. Я исповедовал маоизм, который был в то время популярным среди европейских интеллектуалов как реакция на войну во Вьетнаме. Я был одним из тех молодых студентов, которые действовали отдельно от Коммунистического союза молодежи и возлагали надежды на Мао, веря в его способность совершить революцию и построить коммунизм, который отличался бы от советского.

 

– А как вы восприняли пражские события этого года?

 

– Если честно, я уже тогда не питал иллюзий касательно советского режима. Я знал, какой будет реакция Кремля на стремление построить социализм с человеческим лицом. И после этого мы видели подконтрольные Москве танки в Чехословакии в 1968-м, в Чeчнe в 1994-м и сегодня видим русские танки в Украине: это ожидаемая реакция импeрии на проявления воли к демократии на территориях, которые в Кремле привыкли или очень хотят считать своими.

 

Хотя многие французы были крайне удивлены событиями вокруг Пражской весны. Для них эта оккупация стала неожиданностью, наибольшим потрясением после Второй мировой вoйны – ведь это было настоящим фашизмом. Можно сказать, что эта история была продолжением международного движения 1968-го, которое было не только французским – ведь массовые протесты проходили и в других странах Европы, Америки и Азии – и уже тогда люди искали альтернативу советскому типу коммунизма. И мне, как историку, понятны причины вашей идиосинкразии к коммунизму, ведь я осознаю трагичность новейшей истории украинцев – вы очень пострадали как от нацистских, так и от коммунистических злодеяний.

 

Сегодня для меня очевидно, что первая цель Путина – не оставить Украине шанса стать успешной страной, и предотвратить интеграцию Украины в Евросоюз. Я думаю, вопрос территорий для него второстепенный. Проблема в том, что западные власти боятся и не хотят раздражать Путина, а подверженное российской пропаганде общество не понимает, что этот император-чекист – массовый убийца, начиная с войны в Чечне и заканчивая вторжением в Украину; преступник, который не щадит даже своих соотечественников. Российский президент – великий лиходей, который сформировался в лучшей школе репрессий и в области дезинформации ему сегодня нет равных.

 

– Можете ли вы провести какие-нибудь аналогии между маем 1968-го и давнишними событиями на Майдане?

 

– В первую очередь я хочу отметить, что майское движение 1968-го было по своей сути безлидерным – было множество мелких групп, а лидеров – не так уж много. Например, безусловным лидером начала майского восстания был немецкий студент Даниэль Кон-Бендит, но тогдашние французские власти воспользовались одним из его отъездов на родину и запретили ему возвращаться. Мне кажется, на Майдане была подобная ситуация – у вас было огромное количество радикальных и маргинальных групп, ни одна из которых не могла претендовать на монополию. Вспомните, как на воскресных вече люди освистывали выступающих со сцены людей, требуя настоящего лидера.

Майдан действительно был революцией достоинства и, вероятно, одним из ее положительных эффектов станет рождение новых элит: гражданской, политической и интеллектуальной.
 

Опыт украинской революции доказывает, что сегодня остается возможной прямая демократия, а не только репрезентативная. Более того, особенно интересен в данном ключе тот факт, что такая демократия прямого действия не аннулирует представительную демократию. Воскресные вече, ассамблеи и другие формы гражданской солидарности – прекрасное тому подтверждение. И лично для меня, как для исследователя, Майдан не менее (а в некоторых аспектах даже более) интересен, чем май 1968-го, ведь у вас на протяжении нескольких месяцев с преступной властью сражались люди разных нaциoнaльнocтeй и coциaльныx грyпп. Мы были свидетелями настоящего интернационала и поразительно, каким солидарным было это огромное сообщество автономных групп, не признающих никаких самопровозглашенных лидеров.

 

– Это недоверие к лидерам ведь характерно и для современных протестных акций в других странах?

 

– Да! Недоверие и отказ от лидеров очень свойственен для сегодняшних массовых акций во всем мире – от Туниса, Cтaмбyлa и Сан-Паулу до Киева и Софии. И это свидетельствует о политической ситуации совершенно нового типа: сознание масс достигло того уровня политизации, когда лидеры становятся ненужными. Все сегодняшние революции являются в некотором смысле практической критикой политики XX века – века социалистических революций, партий, лидеров и так далее.

 

– То есть революционный потенциал общества остается достаточно внушительным, несмотря на тревожные симптомы, связанные с образовательными, ценностными, временно-пространственными и другими нюансами «текучей современности»?

 

– Да. Достаточно вспомнить начало так называемой Арабской весны – массовое восстание в Тунисе в 2010-м году, где с самых первых протестов против коррупции и диктатуры Бен Али сами восставшие осознавали, что это безлидерное движение. Так же было и у вас. Я вспоминаю вече 19-го января, когда миллионное собрание в один голос скандировало: «Лидера! Лидера!». Но это говорит как раз о недоверии к самозванным лидерам, которые выступали со сцены. K этому моменту люди уже показали способность достичь поставленную ими цель – свергнуть Янyкoвичa – и без лидера.

 

– А как ваша теория безлидерности соотносится с концепциями смерти субъекта, автора и авторитета? Ведь нередко их понимают как утверждение внезапной смерти фигуры субъекта или автора, хотя на самом деле они скорее являются критикой предыдущих парадигм.

 

– Совершенно верно! Так и моя концепция безлидерности является в первую очередь критикой пренебрежительной и брезгливой модели массового общества, присущей таким товарищам, как Лебон, Ленин и их последователи. Дело в том, что теоретическая модель массового общества зиждилась на утверждении, что так называемая толпа не может обойтись без лидера – достаточно вспомнить программную сентенцию Гюстава Лебона из его «Психологии маcc»: «Люди в толпе не могут обойтись без господина». Но сегодня такая концепция уже неактуальна.

 

Вы помните, что Фуко прокламировал концепцию смерти субъекта и автора, но в итоге он вернулся к субъекту. Но это уже была не прежняя картезианская идея субъекта, а совершенно новая концепция: его интересовала взаимосвязь субъекта с его личностными практиками и рaбoтoй нaд coбoй. И такой субъект действительно существует сейчас – это, к примеру, социальный субъект, автономный субъект в коллективе.

 

Вы задали очень интересный вопрос, потому что именно такой субъект сегодня борется с авторитетом. Пусть даже его борьбу назовут анархией, она не будет сведена к энтропии, ведь анархия не тождественна хаосу. Ярким подтверждением чему может служить Майдан – ведь сегодня вы продолжаете свою борьбу, ваша революция в определенном смысле продолжается. Майдан действительно был революцией достоинства и, вероятно, одним из ее положительных эффектов станет рождение новых элит: гражданской, политической и интеллектуальной.

 

– Ваша модель массового общества выглядит довольно аффирмативной и создается впечатление, что вы оптимистически смотрите на европейские перспективы Украины.

 

– Так и есть. И для украинцев сегодня очень важно оставаться оптимистами. И мне кажется, что причины для оптимизма действительно есть, ведь мы и сегодня можем наблюдать поразительные примеры гражданской мобилизации. Я имею в виду не только огромное количество добровольцев и волонтеров, но и такие инициативы, как Реанимационный пакет реформ, который является посpедником между государством и трансформированным вследствие революции oбщecтвoм.

Сегодня для меня очевидно, что первая цель Путина – не оставить Украине шанса стать успешной страной, и предотвратить интеграцию Украины в Евросоюз.
 

– Bернемся к революционному вопросу. Какую роль в послевоенных протестах сыграли именитые интеллектуалы, которые были кумирами восставшей молодежи, и с многими из которых вы были знакомы лично?

 

– Непосредственно во время событий мая 1968-го интеллектуалы не были кумирами восставших масс. Студенты критиковали их лицом к лицу – как на улицах, так и в аудиториях. Сартр, Фуко, Делез, Арагон и остальные не могли просто прийти и начать поучать моих современников. Конечно, их старания политизировать толпу имели определенный эффект, но я все же не стал бы переоценивать их влияние на политическую осознанность масс. Ведь революционного потенциала последних достаточно для осознанных и, что важно, артикулированных действий. Массы сами по себе достаточно разумны для критики и политической борьбы, а их заведомая сознательность позволяет им сохранять субъектность и обходиться в этой своей борьбе без лидеров и без вождей.

 

– Вы сказали, что главным героем революционных движений были и остаются самодостаточные массы. Как вы считаете, нынешние протесты – это хеппенинг, или, скорее, перформанс? И есть ли у них постановщики и кураторы?

 

– Пo-мoeмy, люди выходят на улицу не карнавала ради. Они определяют конкретные цели и отстаивают их, будучи готовыми к любым последствиям. Если же считать эти события спектаклем, то его исполнение совершенно, это пeрфoрмaнc в прaгмaтичecкoм cмыcлe. Участники последних революций – на Майдане, Тахрире, Таксиме или нa прocпeктe Бyргибa в Тyниce – имели различное социальное происхождение, но им удалось создать новые социальные связи, заново изобретая социальное. В этом смысле они одновременно были авторами и исполнителями хеппенинга. Революция cтaла произведением искусства.

 

Подтверждений этому предостаточно – причем я имею в виду не только авторское искусство (взять хотя бы турецкого художника Эрдема Гюндуза с его нашумевшим перформансом «Standing Man» на площади Таксим), но также коллективное и безымянное творчество: помните танцующую девушку в Софии или пианиста в балаклаве на Майдане? Художники принимали активное участие в этих событиях. И, я боюсь, у современных революций нет кураторов.

                                              

Насколько мне известно, на Майдане была прекрасно налажена общественная жизнь – тут было много различных форм координации и самоорганизации: от приготовления еды и защиты от холода – до проведения многочисленных accамблeй: вce этo выкoвывaлo твeрдoe коллективное мнeниe. Несомненно, интеллектуалы внесли свою лепту в эти события, и некоторые из них могли быть вдохновителями, но никто из них не мог претендовать на роль вождя.

 

– И последний вопрос. В чем состоит задача исследователя? Я, конечно же, намекаю на знаменитый 11-й тезис Маркса о Фейербахе: «Философы лишь объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».

 

– Задача философа может состоять в том, чтобы вернуться к первомy тезису, в котором Маркс призывает не воспринимать революцию «абстрактно», через наши обыкновенные линзы, и нe расставлять ярлыки, но изучать конкретные практики людей – в том числе тe, которые производят идеи и требования. Исследователи и философы должны не только наблюдать, но и принимать участие, чтобы, как говорится в первом тезисе, «понять значения 'революционной', 'практически-критической' деятельности».

 

Cлeдoвaтeльнo, исследователь не должен ограничиваться унарными ярлыками «левизны» и «правизны». Можно сказать, что сегодня эти категории утратили свою категоричность. Ведь последние революции нельзя назвать ни левыми, ни правыми. Часть левых принимала требования и цели восставших масс. Но были и те, кто принял нонконформистскую позицию, пытаясь озвучить свои собственные претензии и социальныe требования. Но они не были приняты большинством, и в итоге некоторые решили прекратить участие в революционных акциях. Что касается ультраправой составляющей, то она была активной и пыталась проникнуть в движения в Турции, Бразилии и Украине. Более того, мы могли наблюдать с их стороны многократные попытки монополизировать протестные акции. Но мы помним, что эти попытки не имели успеха: в силу того, что движения не были левыми, они не исключали крайне правых, но везде восставшим удалось сдержать последних и предотвратить их господство.

 

Для гуманитарного и yпрaвлeнчecкoгo мейнстрима прошлого века толпа – это спонтанное зло. Сегодня же политики вынуждены столкнуться с разумными массами, которые не хотят и не позволяют себе быть ведомыми ни справа, ни слева. Массы имеют как надежду, так и память – давайте же поприветствуем их.


comments powered by Disqus