6 жовтня 2016

«Искусство всегда срабатывает»: как художники занимаются тяжелыми моментами истории

В Центре визуальной культуры до 30 октября работает выставка «Визит призраков» – художественный разговор о способах визуальными средствами говорить об истории, в первую очередь о последствиях Майдана. Пользуясь поводом, Platfor.ma выясняет, насколько эффективно современное искусство работает с травматическими точками истории, какие из них наиболее актуальны сегодня и как в осмыслении украинского опыта помогает немецкий. Об этом в интервью куратора выставки Катерины Мищенко, а также в комментариях художников Николая Ридного и Сандры Шуберт.

 

Фотография: Ангелина Карякина

– Какие травматические точки в украинской коллективной памяти являются, на ваш взгляд, наиболее важными для осмысления сегодня?

 

Катерина Мищенко

– Я хотела поработать с теми темами, которые волнуют меня лично и которые, как мне кажется, не получают достойную интеллектуальную оценку или недостаточно глубоко рефлексируются в обществе. Сегодня через произведения искусства, через визуальный образ мы можем скорее донести свое послание до зрителя, чем через тексты. Мне кажется, что наша публичная сфера не очень текстуальна: нет таких текстов или статей, которые способны влиять на общественное мнение так, как произведения искусства. А они почему-то постоянно срабатывают – провокации, импульсы, благодаря которым люди задумываются. Причина в непосредственном контакте со зрителем и эмоциональной составляющей искусства, она помогает быть более открытым к посланию художника.

 

В общем, из таких украинских тем меня, конечно, волновала тема Майдана. Мне очень хотелось, чтобы кто-то из художников сделал работу, связанную с «Небесной сотней», правда, этого не произошло. Есть еще ряд тем, связанных, опять же, с Майданом и с амбивалентностью насилия – логики, возникшие во время Майдана и получившие странное продолжение в контексте войны.

 

– Какие?

 

– Я расскажу о них через выставку. У нас есть работа про «Беркут», точнее – она про вытесненную фигуру преступника, фигуру, которая превратилась в призрак. Это работа Ангелины Карякиной «Форма». Мы видим униформу, в которой больше нет человека, это обезличенный опознавательный знак: синий камуфляж, шеврон «Беркута» – атрибуты, которые больше мы не увидим на улицах, по крайней мере на улицах не Крыма и не оккупированного Донбасса.

 

В то же время мы знаем только нескольких людей, привлеченных к ответственности, и не знаем всего того количества людей, которые смогли бежать или откупиться, или по каким-то другим причинам не привлечены к ответственности. То есть в какой-то мере фигура бойцов спецподразделения «Беркут» становится образом всех тех преступников или преступных действий, которые не получили удовлетворительной правовой оценки в Украине или получили ее на популистском уровне, но реально никто наказан не был.

 

Другая работа – Николая Ридного и Сергея Попова «Осколки». Она посвящена теме декоммунизации, хотя большая часть этой работы связана с событиями, произошедшими до начала ее последнего этапа. Оба художника живут в Харькове и чаще всего работают с харьковским материалом. Их работа состоит из нескольких частей, фактически она осмысляет две истории. Одна – это разрушение памятной доски Юрию Шевелеву, украинскому интеллектуалу. Он почему-то в Харькове считается националистом и чуть ли не нацистом. Вторая – это разрушение памятника Ленину.

 

Художники критически подошли к самой интенции разрушения. Необязательно, что она направлена на то, что сегодня считается недопустимым в Украине. Наивно думать, что, если объектом такого насилия является монумент Ленину, то это хорошо. Ведь на самом деле поощряется не только разрушение самого памятника Ленину, но и сама форма, в которой это делается. А эта форма универсальна, ее можно использовать и для каких-то других идеологических расправ, и в этом всегда очень большая опасность, на которую художники как раз обращают внимание. Они критически относятся к такого рода действиям, которые в Украине сегодня почему-то, может быть, не приветствуются, но толерируются.

 

– Вы обсуждали с художниками, почему ни у кого не случился проект о «Небесной сотне» – то, что вы ожидали, хотели увидеть?

 

– Не то чтобы он ожидался мной, но, да, это была моя потребность, связанная с той возмутительной безнаказанностью, свидетелями которой мы стали, и которая ужасным шлейфом тянется за нами все эти годы. Украина за последние три года, конечно, очень изменилась, люди много всего пережили, но, мне кажется, уже должен начаться процесс восстановления справедливости, и чем скорее, тем лучше. Эта история с «Небесной сотней» – одна из самых болезненных точек в истории Украины, это один из самых невероятных и трагичных эпизодов несправедливости, который все никак не может быть преодолен. Но работа про «Беркут» в какой-то мере к этому отсылает.

  • Видеоколлаж Пегги Бут
    Видеоколлаж Пегги Бут
  • Видеоколлаж Пегги Бут
    Видеоколлаж Пегги Бут

– Насколько сильно искусство вообще способствует проживанию болезненных точек истории?

 

– Искусство может в этом случае взять массой, количеством произведений, выставок или другого типа публичной демонстрации произведений. Каждая отдельная работа побуждает зрителя к каким-то размышлениям, рефлексиям, но мне кажется, что должна быть целая волна таких работ.

 

Сейчас, с одной стороны, у зрителей возникает потребность думать на публичных мероприятиях, культура воспринимается ими не только как развлечение, но и как возможность осмыслить многие вещи, поговорить друг с другом, с другой стороны, сами художники понимают, что работа в этом направлении очень необходима. Вы, может быть, заметили, этой осенью, в том числе в контексте 75-ой годовщины Бабьего яра, открылся целый ряд исторических выставок. И это не случайно, потому что начался период интенсивного проживания истории: говорение об истории, проработка прошлого вдруг стали важными задачами общества. И здесь искусство берет на себя роль, которую не берут пока никакие другие институты, например, образовательная сфера. Она, насколько я вижу, берет на себя, как всегда, роль обслуживания государственной идеологии, патриотического дискурса, и совершенно не готова к критическому осмыслению событий, по крайней мере, в своей массе. Есть, конечно, отдельные преподаватели и, может быть, вузы, но это все не сильно работает.

 

Искусство как раз может довольно бескомпромиссно эти вопросы поднимать – конечно, это в том случае, если мы говорим о современном искусстве западного образца, потому что в Украине до сих пор очень сильны реакционные настроения: современное искусство здесь не воспринимается всерьез, в том числе в академической сфере, где возможен идеологический хвостизм, когда художники просто пытаются поднимать патриотический дух, в националистическом ключе, как они считают, поддерживать общество. Хотя на самом деле таким образом они идут на поводу популистских тенденций.

 

– Художественное высказывание – это прежде всего авторская интерпретация фактов, иначе – субъективная и даже, возможно, имеющая с истиной мало общего. Как в этом случае полагаться на рассказывание, объяснение истории искусством?

 

– Мне кажется, что субъективное высказывание как раз намного ближе к истине и имеет намного больший потенциал говорения правды, чем всякие попытки быть объективными, потому что они часто связаны с отсутствием позиции и с попыткой просто что-то сказать, не сказав ничего. Когда мы имеем дело с субъективным высказыванием, у нас появляется точка, от которой мы можем отталкиваться в своих размышлениях. Мы можем согласиться с этим высказыванием, мы можем себя в нем узнать, мы можем наоборот начать ему сопротивляться – в любом случае запускается процесс понимания содержания. В этом смысле субъективное всегда намного лучше, оно намного прямее и сильнее может коммуницировать с другими.

 

Именно здесь хороша возможность искусства работать со сферой чувственного – не только эстетического, интеллектуального или концептуального. Искусство действительно может выстраивать мосты, может содействовать взаимопониманию и большей социальной чувствительности людей.

 

– Можете назвать примеры удачного осмысления каких-либо травматических точек истории в украинском искусстве? Удачного в том смысле, что это позволило зрителю пережить болезненный момент, переболеть им и иметь в результате позитивный выхлоп.

 

– Результаты работы, о которой вы говорите, возможны при другом положении искусства в стране, когда сфера искусства становится сферой интересов большей части общества. Сейчас, к сожалению, это пока не тот случай. Да и в Украине в плане исторических вещей с этим проблема. Я немного знакома с польским искусством, и там, например, вопросы Холокоста, польского антисемитизма осмыслялись целыми поколениями художников, там много фильмов снято на эту тему, много работ.

 

Мы можем говорить о тенденциях лишь тогда, когда возникает определенный массив. У нас это скорее отдельные вспышки, с темой истории работают довольно давно Никита Кадан, Коля Ридный. Они, как мне кажется, очень хорошо чувствуют, как незнание и непонимание истории может приводить к совершенно диким манипуляциям в сегодняшней политике, в политическом сознании людей. Поэтому пытаются с этим материалом работать. И именно «постмайданный» период, период войны стал точкой отсчета.

 

– Как в такой работе избегать препятствия, возникающего вследствие коллективного стыда, чувства вины, смешанных с болью?

 

– Более продуктивно будет говорить не о стыде, а об ответственности. В случае с украинской историей у нас есть опасность самовиктимизации, виденья украинцев как нации-жертвы. Безусловно, есть причины так полагать: украинская история, особенно в XX веке, действительно, была очень сложной и трагичной, очень много украинцев погибло во время Голодомора и на Второй мировой войне, нас до сих пор не отпускает политический контекст, антагонизм, попытка эмансипации от влияния наших соседей. Но мне кажется, не то чтобы прагматически, но, чтобы выжить как обществу, мы должны мыслить в категориях ответственности. Это будет означать и взросление людей, и их субъективизацию. Украинцы хотят, чтобы их воспринимали как субъектов, но тогда они должны критически отнестись к образу жертвы украинского народа. В этом смысле более продуктивно будет думать о том, способно ли украинское общество нести ответственность за то, что происходит с ним сегодня – это очень важно. Если коллективным ответом будет «нет», «мы ни за что не отвечаем», тогда нам ничего не удастся построить.

  • Проект Сандры Шуберт
    Проект Сандры Шуберт
  • Проект Сандры Шуберт
    Проект Сандры Шуберт

– В работе с какими темами ощущается коллективное сопротивление – по той или иной причине общество как бы не пускает в эти темы?

 

– Эти темы связаны меньше с историческим прошлым, больше – с историческим настоящим. Они связаны с политической ответственностью, с осознанием себя как граждан. Мне казалось, что во время Майдана возникла гражданская идентичность (прежде всего, говорю о Киеве, потому что этот опыт мне близок), люди ощущали себя по-настоящему горожанами – в том смысле, что это, действительно, их город, и они отвечают, переживают не только за территорию своего частного пространства, но и за общее, они готовы его строить вместе. Сейчас у меня чувство, что это осознание себя гражданами немножко поутихло, оно осталось в отдельных людях, в отдельных инициативах, но больше не имеет такого массового характера. И тут мне бы хотелось, чтобы было меньше отчуждения и отторжения повседневности, в том числе политической, хотелось бы, чтобы наша политическая реальность не воспринималась как шоу, которое нас совершенно не касается, в котором мы бессильны, в котором мы ни на что не можем влиять.

 

– Какие темы из этого исторического настоящего являются теми самыми точками, к которым нелегко подойти?

 

– Со мной многие не согласятся, потому что это, действительно, очень болезненная тема, но у нас существует консенсус, что мы не можем остановить войну, что это не зависит от нас, это зависит от России. Мы можем только держать оборону и не дать войне распространиться дальше. Конечно, это так. Но мне кажется, что лучше было бы подумать иначе и представить себе, что это не так. Подумать о том, что мы можем остановить эту войну за счет усиления Украины, работы внутри своей страны, чтобы она была готова к сопротивлению. Сопротивление милитарным способом, может быть, не наш козырь, но можно строить гражданское общество, сильные общественные институты, а не рассчитывать только на государственное преобразование институций. Это может дать нам на более длительную перспективу хорошие шансы для установления мира. И мир – это, действительно, работа, которую, мне кажется, уже можно начинать вести. Большинство украинских городов – это мирные территории, и нужно использовать этот потенциал, пока он у нас есть. Даже в таких болезненных, и, казалось бы, безвыходных ситуациях мы должны думать о том, как победить другими доступными способами.

 

– Как обращение к немецкому опыту работы с болезненными точками помогает в осмыслении украинской истории?

 

– На этой выставке практически нет работ, связанных с нацизмом и его преступлениями. Единственная работа, коррелирующая с таким немецким опытом, – это работа московского художника Михаила Толмачева – графика с Нюрнбергских процессов. Немцы же интересным образом показывают очень политические работы, но они касаются идей социального государства или социализма, реализованного в Восточной Германии. В этом смысле мне хотелось провести параллель с работой с социалистическим прошлым, с той, что у нас проходит под знаменами декоммунизации. Многие немецкие художники, занимаясь этой темой, работают с архивами. И мне хотелось про этот опыт немного рассказать, потому что безумно интересно, что в этих архивах хранится, и как эти материалы можно использовать.

 

– Можете озвучить примеры?

 

– Например, мы показываем работу Сандры Шуберт. В одном из архивов Штази Сандра нашла фотографии квартиры, которую буквально несколько часов назад покинула семья. Спецслужба подозревала, что те пытались сбежать в Западную Германию. Они проводили обыск, и какой-то их фотограф сделал снимки этой оставленной квартиры. Фотосерию Сандра превратила в небольшое видео. И в итоге мы видим взгляд представителя репрессивного аппарата, видим, какими глазами он смотрит на место, где жили люди – объекты их расследования, люди, которые по сути ничего плохого не сделали.

 

Это, конечно, маленький эпизод, но мы видим быт 1980-х – знакомый и незнакомый нам одновременно. И по отношению к нему, а вместе с тем к отдельным биографиям этого опыта у нас возникает очень серьезная чувствительность. В то же время мы возвращаемся к людям, которые несут ответственность за эти репрессии. Кто эти люди? Можем ли мы их понять посредством изучения их взгляда?

 

Еще одна работа художницы из Лейпцига, довольно известной в Германии, Пегги Бут. Она сделала видео коллаж очень разных актов разрушения социального жилья во Франции, Британии и Америке. Эта работа, с одной стороны, очень сильна эстетически, в некоторых эпизодах мы видим людей, очарованных зрелищем взрыва, разрушения, с другой стороны, это восхитительное зрелище от создаваемых руин означает деконструкцию, разрушение социального государства. Поскольку на месте этих социальных кварталов обычно строится частное жилье, нерассчитанное на категории людей, которых нужно как-то поддерживать: давать им квартиры бесплатно или подешевле. Это работа, опять же, интересна для меня в контексте декоммунизации.

 

– Как?

 

 – Нам кажется, что мы разрушаем мерзкую архитектуру или некрасивое искусство, где изображены какие-то ужаснейшие люди. Все это мы часто воспринимаем напрямую, без присутствия фигуры скульптора, как было с чекистами. То есть скульптор, его личность, все его старания исчезают, остаются лишь наша ненависть и мы сами с палками. И эта работа как раз говорит о субстанции разрушения. Часто это социальное жилье построено в социалистическом стиле, его еще иногда называют брутализм, и нам кажется, что не особо симпатичные дома просто убираются, а на их месте всего лишь возникнут более красивые. Но вместе с таким косметическим жестом, с помощью которого как-то пытаются бороться с идеологией или, в случае с этим видео, бороться за эстетику городского пространства, разрушается и социальная интенция.

 

 В этом тоже состоит опасность декоммунизации. Потому что вместе с этим риторика, ориентированная на социальное государство, на какие-то близкие социализму ценности, необязательно социалистические или коммунистические – эта риторика также становится табуируемой. Рыночная экономика, неолиберализм; все платят много за газ, пенсии по минимуму, студентам стипендии не платят – кажется, что это более-менее нормальная мера экономии, но, когда кто-то говорит по-другому, это клеймится как «совок», мол, опять хотят все бесплатно и так далее. То есть мы видим, как на самом деле разрушается или ставится под вопрос не репрессивная составляющая Советского Союза, а скорее именно его социальная составляющая. Как по репрессивности – так у нас, по-моему, все до сих пор любят быстренько запрещать, особо ничего в обществе не обсуждая.

 

 

Николай Ридный

 

Если говорить о проблемах истории и памяти, то дела с этим обстоят довольно плохо. Институт национальной памяти сильно упрощает историю, пытается показать ее в каком-то одном измерении, где только одна точка зрения имеет право быть правильной и услышанной. В первую очередь речь идет о советском периоде истории Украины. Его подают как нечто абсолютно негативное, а временные разделения внутри периода, скажем, чем 1920-е годы отличались от 1930-х (а они абсолютно разные), представляются как один поток.

 

Второй момент состоит в грубом создании нового пантеона героев, связанных с УПА, ОУН и другими националистическими движениями. По своей сути это советский метод работы – так и в Советском Союзе назначали свой пантеон героев. То есть они не предлагают альтернативную методику работы, а просто берут тот же самый метод, прописывая другие имена. Я уже не говорю о том, что эти имена довольно спорны для многих жителей Украины: у нас хватает людей, которые видят Бандеру и Шухевича более чем спорными фигурами, не считают их героями.

 

Современное искусство пытается с этой темой работать, чтобы сформулировать альтернативные точки зрения. Есть группа художников и активистов, которые планомерно работают с темой декоммунизации: пытаются сохранить объекты, созданные в советское время и имеющие большую культурную ценность, прежде всего мозаику. Под гребенкой законов о декоммунизации стирается все. Чиновники не пытаются разбираться, где проходит линия между пропагандой тоталитарного режима и объектом искусства.

 

Но наш опыт не уникален, можно посмотреть на опыт других постсоциалистических стран. Есть примеры стран Балтии, где монументы советского периода были демонтированы, но при этом перенесены в специально открытый для этого музей. Правда, я считаю, что не случилось бы ничего страшного, если бы их просто оставили на месте, добавив к ним, скажем, тексты (на стендах рядом или табличках), которые рассказывали бы об этих объектах с другой точки зрения. Так – менее варварски и менее радикально. Давайте представим, что было бы, если бы каждая эпоха, каждый новый политический режим стирали следы предыдущего. В публичном пространстве не осталось бы абсолютно ничего. Не было бы никаких старых церквей, старых зданий. Мы были бы лишены каких-либо визуальных проявлений истории.

 

 

Сандра Шуберт

В осмыслении собственного трагического опыта, связанного со Второй мировой войной и нацизмом, у Германии не было ориентиров, поскольку такое случилось в истории впервые – столь массовые убийства, Холокост. Все население Германии последовало за Гитлером и его идеями. И это был единственный в своем роде феномен.

 

После Второй мировой войны появилось два государства: Западная Германия и Восточная. И это два абсолютно разных способа осмысления истории. В Восточной Германии государство достаточно быстро сформулировало единое мнение, поданное «сверху»: произошедшее обусловлено войной, а сегодня в стране все против нацизма. Западная Германия (благодаря денежным вливаниям и большому количеству людей, приезжающих с Запада и Востока) смогла пойти по демократическому пути осмысления этих событий, хотя это заняло много времени. В итоге причиной того, что имеет сегодняшняя Германия, стала не какая-то особая сила немецкого общества, а наличие демократии. Она оказалась хорошим условием для преодоления боли, чувства вины, для некоего «оттаивания». У людей была (и остается) возможность посещать выставки, размышляющие об этом, а у художников возможность высказываться, а в целом всем – просто встречаться и говорить о проблеме, люди культуры очень много сделали для этого. Я не могу сказать точно, откуда взялась сила действовать так, я могу лишь предположить, что это просто оказалось необходимым, нам просто пришлось, потому что немцы убили миллионы людей.

 

Мне кажется, что в Германии до сих пор сохраняется это чувство вины, поэтому сохраняется и диалог об этом. Я чувствую личную вину даже несмотря на то, что мои предки не были нацистами, не были убийцами, но в то же время они и не противодействовали. Как художник я стараюсь заглянуть вглубь себя и через обнаруженное там, внутри, я взаимодействую с другими людьми, потому что у всех людей примерно схожие чувства.

 

Вообще, сама по себе травма – это о чувствах, это о том, что спрятано где-то глубоко в сердце, где-то вот здесь, внутри живота. Болевые точки истории – это не просто деление на черное и белое, ты не можешь просто сказать: это хорошо, а это плохо – так не бывает. Это всегда про чувства. И как художнику мне необязательно придерживаться исторической точности, я могу лишь надавливать на эти болевые точки, иначе – надавливать на эти чувства.


comments powered by Disqus