25 липня 2016

Марат Гельман: «Я – гуманитарный инженер»

Марат Гельман занимается искусством еще с конца 80-х годов, когда фактически стал первым арт-дилером в СССР. За прошедшие годы он превратился в одного из главных европейских менеджеров и экспертов в сфере культуры. После конфликта с российской властью Марат Гельман переехал в Черногорию, где занимается повышением культурной и туристической привлекательности этой страны. По просьбе Platfor.ma арт-менеджер Владимир Кадыгроб поговорил с ним о том, для чего художникам нужны прагматики, как Украина выглядит со стороны и почему города с искусством – это идеальные партнеры.

 

 

 

– Вы были галеристом, политтехнологом, директором музея, культурным менеджером. Как вы себя определяете сегодня?

 

– Как гуманитарный инженер. В постиндустриальной эпохе фигура художника эквивалентна фигуре ученого. Для того, чтобы это произошло, нужна была не коммерциализация художника, а просто появление новой фигуры – инженера, который понимает искусство, разбирается в нем, но при этом думает о прагматических вещах. И это я. Я идентифицирую себя подобным образом приблизительно с 2010 года, когда я вынужденно начал заниматься проблемами регионов. Поначалу я просто чувствовал себя директором музея и действовал соответственно. Потом выяснилось, что музей не может существовать в «космосе», отдельно от всего, что происходит вокруг. Я начал заниматься проблемами региона и постепенно получил новую компетенцию, стал гуманитарным инженером. Естественно, у меня есть определенное прошлое галериста. Поэтому иногда я помогаю коллекционеру и художнику найти друг друга, поскольку оба они мне доверяют.

 

– Политтехнологическое прошлое не напоминает о себе?

 

– В 2004 году, когда я работал на Первом канале, Путин воспользовался терактом и отменил выборы губернаторов. Тогда я еще не был в оппозиции, но сказал, что эту деятельность я для себя закрываю, поскольку она в России бессмысленна. Хотя в какой-то мере я позже вернулся в этом же качестве, когда меня пригласил Медведев – я был членом Общественной палаты и какие-то свои навыки там использовал, занимался проблемой децентрализации. Но уже не в качестве технолога, который является человеком за кадром, а выступал от своего лица, и такую манеру действия уже нельзя назвать политтехнологией, хотя, безусловно, использовал свою компетенцию.

 

– В Украину зовут?

 

– Периодически появляются какие-то звонки из прошлого. И из России, и из Украины. Но я так сильно даю всем понять, что доволен своей ипостасью гуманитарного инженера, что зовут все меньше и меньше. Хотя в последнее время в Киеве и Харькове достаточно активно пытались начинать переговоры. Я, конечно, вел беседу. Но, сочувствуя сложившейся ситуации, я просто не видел своей роли в ней.

 

– Вы уехали из России из-за политической ситуации?

 

– Конечно. В России у меня были очень интересные проекты, добровольно меня бы от них ничего не отвлекло. Был проект в Перми, «Культурный альянс», в котором принимали участие 11 городов-миллионников.

 

– Почему все-таки пришлось уехать?

 

– Вся эта история с моим проектом закрылась в течении трех месяцев: в 2012 году Путин выиграл выборы и стал президентом. У нас в Приволжье поменяли уполномоченного представителя, который сразу же объявил мне войну. Тут-то все поменялось, весь предыдущий дискурс. Слово «модернизация» было просто запрещено. За первые полгода после прихода Путина к власти Медведева сравняли с землей. А дальше происходит выставка Слонова (красноярский художник Василий Слонов в своих картинах ерничал по поводу государственного пафоса вокруг Олимпиады в Сочи. – Platfor.ma). Меня изгнали из музея, который я же и создал. Я начал работать с частными партнерами, а правительство стало их отслеживать. Каждому из них объяснили, какие последствия могут быть после сотрудничества со мной.

 

Фактически, отъезд был вынужденным шагом. Другой вопрос, что уже через два месяца я был благодарен этим людям за то, что они меня «вытолкнули», потому что черногорский проект оказался очень интересным. Сегодня, оглядываясь на ту ситуацию, я бы, вероятно, сам выбрал возможность уехать, если мог бы предугадать, что из этого получится. Но по факту они меня вынудили.

 

– Вы утверждаете, что повестка страны может полностью поменяться за три месяца. Вам понятно, что происходит сейчас в России?

 

– Тот же самый процесс, только все движется с разной скоростью. Если говорить о культуре, то главное, что происходит – это раскол художественной среды надвое: на официальную и неофициальную. И это, безусловно, отличается от советской ситуации, когда официальная сторона искусства была огромной, а неофициальная – крошечной. Сейчас наоборот: официальная сторона намного слабее, а неофициальная – сильнее. Но этот раскол по именам, по институциям очень болезненный для творчества в целом. Если все же убрать лирику и говорить о тех, кто попал в официоз, то они продают свой талант, начинают работать на заказ. А те, кто не попадает, лишаются ресурсов. До этого была одна целая среда, в которой сосуществовали люди прямо противоположных взглядов.

 

Второе – это, конечно, художник как хулиган. Такая позиция Госдумы. Соответственно, художника необходимо обложить разнообразными запретительными законами. Фактически, культура выступает в роли нарушителя.

 

– Зачем России аннексировать Крым и вести войну с Украиной?

 

– У меня по этому поводу нет никаких особенных эксклюзивных версий. Ключевая: нет Украины – нет имперского проекта, который может иметь разные версии. Это славянский союз, постсоветское пространство, православный мир – в любой из этих комбинаций Украина им была нужна. То есть, фактически, было большое количество людей с фантомными болями и такими проектами, а вы их лишили даже подобных надежд. Все остальное – Казахстан, Беларусь – не было так критично, как Украина.

 

Второе, конечно, Украина – это зеркало. Дело в том, что в России тяжело живут, скажем, хуже, чем во Франции. Но всегда можно найти объяснение в том, что Франция не так воевала, что там не было советского периода с плохой экономикой. А вот если в Украине начинаются положительные сдвиги в сторону интеграции в Европу, то для путинской власти это не очень выгодно с точки зрения идеологии. Ведь если в России будет хуже, чем в Украине, то это будет означать, что власть плохая. Путину нужна Украина в плохом смысле, потому что ее развитие – это конец путинской риторики сильной власти.

 

Третье – сейчас правительство меняет систему власти. Раньше можно было говорить о том, что у нас плохая демократия. Сейчас идет «перестройка» от плохой демократии к хорошей диктатуре. И такая перестройка требует поддержки населения. В период становления власть нуждается в сверхподдержке людей. Поэтому ситуация с Крымом надолго зацементировала эту ситуацию чувства общности среди населения.

 

  

 

 

– Ваш взгляд на Украину: какой образ сейчас складывается со стороны?

 

– Это будет не совсем взгляд «со стороны». Я ведь гражданин России, а любая критика со стороны российского гражданина воспринимается как «вы же сами нам это и принесли». Безусловно, Украина вызывает симпатию и сочувствие. Возможно, желание помочь стало поменьше и есть некая настороженность, ведь долго длящийся конфликт указывает на заинтересованность в нем. Сейчас этот осторожный взгляд указывает на то, что не все у вас достойны сочувствия. Я говорю об ощущении того, что часть людей просто хотят обогащаться, а деньги вывозятся точно так же, как и в России.

 

Была ведь уже Оранжевая революция и мы видели, как все это было продано. С другой стороны, возможно, именно такая коммерческая структура украинской власти и наличие разных кланов и интересов в свое время спасли вашу страну от тоталитаризма. Но сейчас мы видим, что это начинает играть обратную роль. Приведу в пример принципиальное различие в Киеве и в Белграде. Там пассионарии идут в университеты, оканчивают политологические факультеты и идут в политику. А бизнесмены тем временем идут в бизнес. Тут пока получается так, что пассионарии отдельно, а политики отдельно.

 

– Расскажите о своем опыте в Черногории (Марат Гельман с 2014 года живет и реализовывает проекты в этой стране. – Platfor.ma). С чем вы там работаете?

 

– Начну с позиции искусства: что происходит в современном мире с точки зрения деятелей искусства, которые пытаются развить эту сферу, сделать ее более полноценной, активной? Первоначально возникает ощущение, что у агента культуры есть выбор только между бизнесом и властью. Но в обоих случаях это проблемные партнеры. Во-первых, они всегда считают себя «старшими», предполагая, что помогают, «одаривают» тебя. Ведь они делятся ресурсом, которым обладают. Во-вторых, они хотят от тебя того, чего ты не хочешь. Власть говорит «прославляй меня» или требует проявлений патриотизма, то есть просит выполнить какую-то функцию, которую художник не хотел бы исполнять. С другой стороны, отношения с бизнесом не так гнетущи, ведь он разнообразен и тут есть возможность выбора. Но в целом все равно присутствуют корпоративные требования и задаются рамки «красивости». Это тоже противоречит конституции художника. Соответственно, обе эти модели отношений тягостны. Отсюда идет разговор о свободе творчества, независимости от этих двух партнеров.

 

То, что я открыл и с чем работаю – это третий партнер – территория и город. Дело в том, что интересы этого партнера полностью совпадают с желаниями художника. Ведь интересы города в том, чтобы жители развивались, его просьба к художнику – привлечь аудиторию, а это одно из устремлений художника и есть. Город говорит: «Сделай такое событие, которое прогремит на весь мир, чтобы про наш город узнали». И художник отвечает: «Я ведь тоже этого хочу». То есть интенции полностью совпадают.

 

Город, который сам себя осознает, становится для художника идеальным партнером. Город не чувствует себя «старшим», поскольку конкуренция за людей велика, и город заинтересован в том, чтобы привлечь художника. Потому что мобильность людей теперь очень высока.

 

– Какие задачи может решать территория, город, страна с помощью такого подхода?

 

– Приведу пример, когда в России я предлагал культуру как инструмент децентрализации, предположив, что главная проблема – это как раз сверхцентрализация. Соответственно, деятельность власти была неправильной, вот это перераспределение между центром и регионами. Необходимо переходить к сети, создав двадцать центров и выстраивая между ними отношения. И эти двадцать центров можно создать в разных городах в контексте двадцати разных проектов, у которых будет свое лицо и свои задачи.

 

А в Черногории совсем другая ситуация, ведь это маленькое государство. Сезон там длится всего полтора месяца – и это при том, что экономика страны плотно связана с туризмом. Мы сказали, что расширим сезон, сделаем страну более известной и интернациональной. Спустя четыре месяца работы Евросоюз обнародовал информацию о том, что Черногория – единственная страна, у которой не было туристического спада. После этого нам дали здание – до этого мы работали просто как штаб, который организовывает фестивали. В первую очередь это связано с тем, что я не рассказывал чиновникам и бизнесменам про свои цели, а говорил об их собственных задачах. Таким образом, культурная политика должна быть частью большой политики – это очень важный элемент.

 

– Какие выводы можно делать из этого опыта?

 

– Можно делать чисто технологические выводы, трансформируя их в советы: например, у страны не должно быть единой культурной политики. Должно быть множество разных культурных политик городов. Более того, они должны быть конкурентами. Культура – это сфера, которая хорошо работает, когда есть мощная конкуренция. При этом в культуре все построено на личностях. Говоря об истории искусства, мы замечаем, что она вся состоит из имен. Не важно, будут ли это художники или меценаты, но за искусством всегда стоят персоналии. Даже если говорить о королевской коллекции, собранной на деньги казны, за этим есть личная инициатива. Третьяков, Терещенко – это все личности, всегда конкуренция. Поэтому для того, чтобы запустить процесс, чтобы он происходил сам собой, должен быть настроен механизм конкуренции.

 

Нужно работать над культурной политикой разных городов. Их стратегии должны быть в чем-то уникальны, и они должны понимать, за что конкурируют. В первую очередь, за людей. И это то, чего не учитывает Путин, ведь уже во второй половине XX века никто не воевал за территории – это лишь дополнительная нагрузка. Черногория – это страна с огромной территорией по сравнению с населением в 670 тыс. человек. Там необходим еще миллион человек. Никому сейчас уже не нужны территории, ведь их нужно обогревать собственным теплом.

 

– Вы используете неолиберальную риторику, говоря об искусстве и культуре. А как же политически ангажированное, критическое искусство? Скажем, Pussy Riot. Их деятельность не является привлекательной с точки зрения развития территорий, скорее наоборот.

 

– Почему я говорю о фигуре гуманитарного инженера? Потому что художник должен оставаться художником. Так же, как ученые должны продолжать заниматься какими-то фундаментальными непрактическими вещами, ни при этом должен быть инженер, который будет анализировать, что из произведенного наукой может быть использовано, однако все же обеспечивает финансирование всей науки, а не для какой-то отдельной сферы.

 

Мои предшественники, которые занимались развитием прагматической стороны искусства, иногда реализовывали успешные программы (например, это касается публичного искусства в Барселоне). Они говорили художнику: «Будь более прагматичным, сделай что-то для украшения города». Но после появления фигуры инженера усилилась позиция независимого ученого, который движим только стремлением познания. Именно роль инженера позволяет вычленить из этого большого текста произведений то, что можно использовать в обычной жизни. Поэтому речь идет не о том, что я своим текстом обращаюсь к художественному сообществу, чтоб оно было прагматично нейтральным, позитивным. Речь о том, что я, ориентируясь в художественной палитре, знаю, что происходит, и что можно использовать. А по поводу Pussy Riot – это вполне прагматично использовали. Они создали Музей женщины.

 

К слову, для Черногории нам нужны уникальные институции. Потому что на универсальные нам не хватит энергии. Скажем, музей MoMA мы не сможем построить – у нас просто нет таких финансов. Любой универсальный музей, который можно построить в Черногории, не выдержит глобальной конкуренции. Поэтому мы ищем уникальные вещи, которые не будут столь масштабны, но будут только у нас. Например, именно проект Татьяны Антошиной и Марией Алехиной, которые создали Музей женщины, был очень хорошо воспринят, ведь в Европе аналогичного нет.  И в этой ситуации у феминисток одни цели, у Pussy Riot – другие, а у Черногории – третьи.

 

Фото: facebook.com


comments powered by Disqus