22 грудня 2014

Аркадий Бабченко: «Военный билет – это всегда в одну сторону»

Аркадий Бабченко – знаковое имя для европейской военной журналистики и прозы. Человек, который прошел две чеченские войны, но стал убежденным пацифистом. Российский независимый журналист, которому запрещен въезд в самопровозглашенные ДНР и ЛНР. На встрече в Украинском католическом университете Аркадий Бабченко поделился собственным опытом преодоления синдрома посткомбатанта и рассказал, насколько опасной может быть демонизация врага для существования правового государства.

 

Фотографія: Александра Чернова

Война

Любая война – это всегда дерьмо. Абсолютная чернуха. Никакой эстетики здесь быть не может. Самое черное и паскудное, что я наблюдал – это война. Но в то же время самое светлое, что я видел в своей жизни – это тоже война. На войне всегда есть максимальный полет духа. Высокоморальные чувства, которым, казалось бы, там не место – самопожертвование, мужество, товарищество. Как и трусость и предательство.

 

Чем правдивей ты питаешься описать все мерзости войны, тем больше ты начинаешь ее романтизировать. Меня в Чечню отправили принудительно, но, начитавшись Ремарка 18-летним мальчиком, я на войну хотел. Представлял себе свои подвиги. Как солдаты друг друга убивают, а я всех спас. Лежу раненый, меня бинтует медсестра, а я ей говорю: «Не плачь, крошка» и стряхиваю пепел с сигареты. Прозрел я очень быстро, после первого же обстрела. Но когда сейчас я получаю письма от пацанов, мол, я вами восхищаюсь и хочу быть таким же, как вы, – я прихожу в ужас. Я это писал для того, чтобы вы не были таким, как я. Но, черт возьми, это все равно романтизирует войну. В итоге из пацифиста ты превращаешься в агитатора.

 

Страх

Cтрах на войне нужен. Не боятся только генетические уроды. Но это не просто страх. У чукчей есть 40 разных определений для описания снега. А я могу назвать вам 100 разновидностей страха. Самый жуткий – страх минометного обстрела. Мина дает возможность ее услышать, секунды две. Это холодный, ледяной страх, он парализует. Ты просто лежишь, как мешок, бледнеешь и ничего поделать не можешь. Челюсть отваливается, только тыкаешь лицо в землю. Страх боя – горячий. Лицо краснеет, барабанные перепонки надуваются пузырями, адреналин выбрасывается в кровь. Ты кипишь, готов идти вперед и убивать всех. Этот страх подталкивает к действию.

 

Какой именно страх тобой овладеет – черт его знает. Надо уметь не поддаваться ему, взять себе в кулак. Это помогает не совершить фатальных ошибок. Настоящий страх держится недели две, позже он преобразуется в напряжение, обостренность всех чувств. Поэтому бояться надо всегда, но при этом обязательно подчинить его себе, утихомирить. Это приходит со временем.

 

Ненависть

Ненависти к чеченцам никогда не было и как враги они не воспринимались. Когда я попал на первую войну, вообще не знал, где эта Чечня находится. Тогда не было разговоров о том, зачем мы воюем. Главное было найти ночлег и что-нибудь пожрать. И выжить. Во вторую войну уже началась демонизация врага, армия была более мотивированной идеей мщения, но у меня таковой не было.

 

Был единственный момент, когда я начал ненавидеть. Умер мой лучший друг. И я тогда сошел с ума. В мирной жизни люди не представляют, что такое ненависть. В тот момент я хотел убить всех: чеченцев, детей, баб, стариков. Убить голыми руками. Это состояние у меня продлилось дня три. Потом я вернулся в сознание. Кроме этого, ненависти как таковой не было. Есть противник, с ним надо воевать, и чем быстрее ты его убьешь, тем проще остаться в живых. Я стрелял. Но сейчас я уверен, что на мне нет крови. Я просто банально не попадал, и сейчас я очень этому рад.

 

Возвращение

Два года в университете я просто протусовался, не находил себе там места и понял, что никогда не буду юристом. И когда началась Вторая чеченская, я не раздумывая пошел в военкомат. Это была форма психического расстройства. И таких людей на второй Чечне было очень много. Кто бывал срочником на первой, очень часто возвращались. На саму Чечню мне было плевать – я поехал на войну. Если бы война тогда была в Донецке, я бы сейчас бегал там с оружием и орал про украинский фашизм.

 

Это было абсолютно необдуманное решение. Солдат, возвратившись с войны, был предоставлен сам себе. Это мне еще повезло – я москвич, это был адекватный город, была возможность учиться, заработать. Но если это какой-то парень из Липецкой области, то он после всех ужасов войны возвращается в бытовую чернуху. Россия – страна нищая, в ней только несколько богатейших городов. Пересекаешь Волгу – а там ХІХ век.

 

У меня был мощнейший синдром посткомбатанта. Я когда по Москве гулял, не понимал, что происходит. Не понимал, зачем эти люди вообще живут. Ненавидел их. У меня было желание всех поубивать: потому что там была война, а вы здесь ходите по своим казино и кафешкам, и вам на все наплевать.

 

Реабилитация

Реабилитация – это восстановление человеческого достоинства. А любая война солдат этого достоинства лишает. Государство забирает человека из общества, заставляя отказаться его от многих качеств своей личности, делая его винтиком огромной машины. И оно обязано потом вернуть ему утраченные качества души. Потому что самому выкарабкаться очень сложно. Мне повезло – у меня была работа, я смог создать семью. Но вот таких людей, которые смогли зацепиться за жизнь, очень мало.

 

Ничего, кроме войны, мне не снится до сих пор. Я чувствую себя представителем потерянного поколения – мне не о чем разговаривать со своими одногруппниками или соседями. Весь мой круг общения – это либо ветераны, либо добровольцы, либо матери погибших солдат. С чеченцами, против которых мы воевали, общий язык я нахожу с полуслова.

  • Фотографія: Александра Чернова
  • Фотографія: Александра Чернова
  • Фотографія: Александра Чернова
  • Фотографія: Александра Чернова
  • Фотографія: Александра Чернова
  • Фотографія: Александра Чернова
 

Синдром посткомбатанта – это болезнь, его надо лечить. Ходить к психологам, психиатрам. Тебе будут выписывать таблеточки желтые, маленькие – их надо кушать. Они ни хрена не действуют, но кушать их надо. Очень неплохо помогает алкоголь. Когда возвращаешься с войны, на неделю нужно уйти в свинячье состояние. На первое время это снимает стресс, действительно облегчает. Главное в этом деле – обязательно знать, что ты не сопьешься. Потому что спиваются многие. Нужно точно знать, что вскоре ты вернешься к нормальной жизни.

 

Еще несколько месяцев человек будет шугаться от каждой петарды и фейерверков. Чтобы более или менее социализироваться, перестать ненавидеть людей и хотеть их убить, понадобиться лет пять. А стать почти нормальным гражданином общества, почти воспринимать его интересы, почти видеть смысл жизни в том, чтобы иметь красный Mercedes, получается лет через 15. Но нормальным человеком ты не станешь никогда. Военный билет – всегда в одну сторону. Таким, каким ты был, ты не будешь никогда. Особенно остро это чувствуют родители, мол, вы нам вернули другого ребенка.

 

Синдром посткомбатанта по-разному протекает в зависимости от того, выиграна или проиграна война. В последнем случае синдром сильнейший. Поражение на войне настраивает и на поражение в мирной жизни. Хотя я уверен, что эта война закончится для Украины победой. Потому что такие войны, какие ведет Россия, не выигрываются в принципе. Хотя, конечно, очень важным, есть вопрос времени и цены победы для Украины.

 

Запреты

Существует магия оружия. Под нее подпадают очень многие. Когда человеку дают автомат, 18 кг железа и 15 гранат, то он чувствует себя терминатором. Но это проходит после первого же боя. Война снимает все запреты, в том числе и главный – «не убей». На войне это только поощряется. Подъем пропаганды и ура-патриотизма в украинских СМИ делает не самые лучшие вещи.  Я уверен, что будут либо уже даже были и бессудные казни, и мародерка, и непропорциональное применение силы. Ни одна война без этого не обходилась и обойтись не может.

 

Солдату предназначено нарушать права человека. И очень важно не перенести вот это мировоззрение войны обратно в мирную жизнь. Поэтому нужна психологическая реабилитация, а государство этим не заботится. Поэтому уверен, что Украина встретится с синдромом комбатанта. И до сих пор не понимаю, почему государство этим не занимается. Потому что это должна быть государственная программа, только оно может это потянуть. Война делает с людьми то же, что и публична казнь – снимает все запреты. Нужно вернуть этих людей в рамки правового государства.

 

Общий язык

С людьми, которые бывали на войне, уже никогда не выйдет заговорить на одном языке. Но некую дистанцию можно преодолеть волонтерским движением. В Украине это, конечно, феномен. Но все же я удивлен тем, как беззаботно люди живут в городах. Украина считает себя жертвой агрессии, она ведет справедливую войну – и я с этим абсолютно согласен. Но вот в Киеве этого не чувствуется. Люди ведут себя очень отстранённо от войны. Общество не так сильно этим затронуто, как я думал. Вернувшись с войны, люди будут спрашивать: «А где вы были, когда мы умирали». И чтобы им было что ответить, нужно заниматься волонтерством.

 

В среду читайте на Platfor.ma вторую часть выступления Аркадия Бабченко об истинной поддержке Путина в России, предпосылках событий на Донбассе и том, будет ли в Москве свой Майдан.


comments powered by Disqus