15 січня 2015

Алексей Коган: «В моем лексиконе нет слова "попса"»

Легендарный музыкальный продюсер, основатель Jazz in Kiev и радиоведущий Алексей Коган уже много лет занимается популяризацией джаза в Украине. Специально для Platfor.ma Даниил Ваховский поговорил с радиоведущим о музыке, которая стала его жизнью.

 

 

Фотографія: Reza Golestani

Меня очень часто в интервью спрашивают: «Вот, Алексей Коган - …продолжите фразу», я говорю: «Человек, который всю жизнь пытается быть убедительным». Потому что нельзя быть убедительным, надо пытаться быть.

 

Джаз… мы иногда очень узко трактуем это слово. Прошла красивая женщина с красивыми ногами – это джаз. Рассказали тебе хороший анекдот, совершенно не музыкальный – это джаз. Получил хорошую премию – это джаз. А вот если не получил обещанных денег – блюз. Но блюз тоже должен быть.

 

В моем лексиконе нет слова «попса». Потому что эта музыка имеет право на существование, и нормальный человек из этой музыки должен вырастать, как человек, который взрослеет – вырастать из коротких штанишек.

 

У меня абсолютно библиотечное книжное прошлое. Десять лет я работал в центральной научной библиотеке академии наук: четыре года в отделе систематизации и каталогизации и шесть лет в отделе иностранного комплектования. Сердобольные бабушки пускали меня в этот храм. И я, как у Жванецкого: работаешь в библиотеке – сам читаешь и никому не даешь. И все мои лишние деньги я тратил на ксерокопирование журналов и статей.

 

Во время концерта я все время за кулисами и иногда вижу то, что не видит никто. Вот, допустим, такая штука, когда выходит Эл Джерро – великий певец, хотя зачем мне рассказывать, как он поет, это всем понятно. Но когда мы его первый раз выводим на сцену, и он говорит «стоп», замирает и поворачивается в пустой зал. Октябрьский дворец пустой и красивый. Он просто слушает зал, проходит сорок секунд, он говорит: «Идем».

 

Мне всегда нравился Сергей Довлатов. С моей точки зрения это самый джазовый советский – ну, даже, не советский - писатель.

 

Знаю очень много людей, которые к классике пришли через джаз. Которые послушали, как, допустим, Жак Лусье играет Баха, и им захотелось послушать это в оригинале. Они послушали, как Бобби Макферрин поет Ave Maria, и им захотелось послушать это в оригинале, чтобы сравнить, насколько далеко они ушли.

 

Я окончил Институт культуры и отдыха, когда там, слава богу, еще не было Михал Михалыча Поплавского, а работали нормальные люди. Причем я занимался там заочно. У меня был диплом «Западноевропейская музыка 18-19 века». Я в этом разбирался – десять лет играл на скрипке.

 

Очень многие музыканты пишут музыку в расчете на то, что люди закроют глаза и увидят ее.

 

К телевидению я отношусь с вежливым презрением, потому что меня всегда меньше интересовала картинка, чем, как на радио, музыка и голос. Знаете, какой кайф, когда подходит красивая женщина, и говорит: «Ой, а это вы – Алексей Коган? А я вас другим представляла».

 

Когда я вижу себя на экране больше пятнадцати секунд, у меня рвотный рефлекс, так хочется выключить. Потому что я себе сам режиссёр, сам себе судья, самый большой критик. А радио – это мое, и я знаю, что это такое.

 

Я могу поставить какую-то вещь и точно знаю, что позвонит женщина. Или девушка. А вот поставлю другу вещь – ничем не хуже, и не позвонит никто. А поставлю другую вещь – и уже не имеет значения, кто позвонит, и скажет – ух ты, как клево, а что это?

 

Джаз был всегда очень неудобен в тоталитарных странах, потому что есть такая общая фраза: джаз – это музыка свободных людей и людей, которые в какой-то момент захотели быть свободными.

Фотографія: shutterstock.com
 

Мой кумир – Уиллис Коновер, который 42 года проработал на «Голосе Америки». Его называли символом антикоммунизма в Восточной Европе. У него не было ни одной политической прокламации, но он был страшен для всех тоталитарных режимов – он давал людям возможность выбора. Вот, Дэйв Брубек, послушайте, как он сыграет. Соло сыграл Пол Дэзмонд, вот такая вещь. А сейчас послушайте квинтет Джона Колтрейна, Майлз Дэвис на трубе. Это было записано в таком году, это в таком – и всё!

 

Джаз нельзя заставить слушать, это или приходит, или нет. Легло в ухо – твоя музыка. Маккартни сказал правду – музыку не надо анализировать, легла в ухо – твоя, не легла – не волнуйся, будет твоя, подожди.

 

Есть люди, которые покупают музыку на дисках, я к ним отношусь с большим уважением. Хотя прекрасно понимаю, что студент, у которого маленькая стипендия, лучше пойдет на «Петровку» и купит себе mp3 и за 20 грн – и получит восемьдесят часов музыки Майлза Дэвиса. Ему хуже от этого не будет.

 

Джаз мне всегда нравился по одной простой причине – в 71-м году я попал на концерт Дюка Элингтона. И понял, что настоящий джазмен никогда не сыграет одну и ту же вещь одинаково. Никогда. Он всегда привнесет что-то новое. И в этом есть этот кайф. Эта тяга к свободе, абсолютная тяга к свободе.

 

Когда я вспоминаю музыкантов, которых мне удалось, к счастью, увидеть воочию, понимаю, что они могли играть мертвыми. Вот если бы они были мертвыми, они бы все равно сидели и играли. И не было на их лице, как я всегда говорю украинским молодым музыкантам, вот этой печати тяжелой работы. Они жили этой музыкой. Они показывали: «Ребята, покайфуйте. Это так клево. Покайфуйте с нами. Вот мы вам отдаем». Каждый настоящий артист должен играть, как последний раз в жизни.

 

Меня всегда интересовало взаимоотношение белых, цветных и черных музыкантов. Никогда я не слышал ничего вразумительного на эту тему. Книга Хьюго Панасье «История подлинного джаза» начинается с цитаты Бернарда Шоу, который говорил: «Белый всегда низводил черного до уровня чистильщика сапог, а потом любил трезвонить на весь мир, что черный только и годится на то, чтобы чистить сапоги». Конец цитаты. С этого начинается книга. И меня всегда волновал этот вопрос, но пока ответа на него я так и не получил.

 

Когда-то я провел собственное расследование обстоятельств гибели Чета Бейкера в Амстердаме. Никто не узнает, о чем думал этот человек, когда стоял у открытого окна. Случайно он вывалился оттуда или сознательно ушел? 13-го мая 1988-го года в полночь начинался эфир. Он должен был прийти на эфир радио «Амстердам» – и не пришел. И только в 5 часов опознали тело в морге. Сейчас во время фестивалей в этот номер отеля пытаются поселиться такие ярые джаз-фаны, люди, которые знают историю. Если нет каких-то фестивалей, то это обычный трехзвездочный отель, самый рядовой, в Амстердаме таких тысячи, и я думаю, что Чет Бейкер жил там потому, что там были другие приоритеты – ему на героин всегда не хватало, и жил он в Голландии не потому, что там были самые красивые в мире тюльпаны, а потому что самый дешевый в мире героин.

 

Есть два постулата. Первый: если у тебя есть музыка, которой нету у твоих радиослушателей, а ты ею не готов с радиослушателями поделиться, ты – говно, и цена тебе – копейка. Второй - это уже от отца: если тебе что-то не нравится, это еще не обязательно плохо, и отрицать можно только то, что знаешь хорошо. Поэтому меня раздражает, когда какой-нибудь сопливый журналист пытается судить о Джоне Колтрейне, послушав два альбома из 150 которые есть. Мой отец всегда говорил: «Отрицать можно только то, что хорошо знаешь». Я стараюсь так жить.


comments powered by Disqus