15 червня 2015

Кшиштоф Занусси: «История европейского кино подошла к концу»

Недавно в Украине побывал Кшиштоф Занусси, который стал гостем первого Международного литературного фестиваля «Intermezzo». Мы уже публиковали ключевые моменты его мастер-класса с этого фестиваля. А сегодня подготовили для вас выжимку из его ответов на вопросы публики и небольшого интервью Platfor.ma.

 

Когда я начал заниматься кино, образцом, на который я мог ориентироваться, был Ингмар Бергман – первый режиссер, который поставил себе за правило снимать исключительно авторские фильмы. Для меня он стал точкой отсчета: если в мире масс-медиа есть место для такой деятельности, то я был готов пойти на риск – возможно, и у меня получится.

 

И получилось. От «Структуры кристалла» до «Императива» я в умеренном темпе снял более десяти фильмов, снимая по одному, а иногда и по два фильма в год. И мне казалось, что так будет всегда. Я видел, как из года в год все больше людей стремились смотреть умные, сложные фильмы. Но потом наступил перелом. История европейского кино подошла к концу. В последние годы доля европейских фильмов на экранах нашего континента очень редко составляет больше нескольких процентов. В Соединенных Штатах все европейские фильмы вместе взятые не составляют даже одного процента репертуара кинотеатров.

 

Я вспоминаю времена своего детства – конец 1940-х. В нашем имении была служанка, которая неизменно ходила в кино на американские фильмы, и оправданно считалось, что эти фильмы были ей под стать. Американское кино полагали легкомысленным, веселым и глуповатым. Интеллигенция тех лет смотрела французские, итальянские и английские фильмы. Позже, в 1960-е, мы открыли для себя фильмы Антониони, Феллини, Висконти, Рене, Трюффо, Бюнюэля, Рассела и величайшего, на мой взгляд, Бергмана. Как могли американцы тягаться с этими гениями?

 

 
Мне искренне жаль людей, которые прожили долгую жизнь и не видели ни одного фильма Федерико Феллини.

В европейской культуре тех лет было что-то от благородного ремесла, что-то от работы портного, который шьет на мерку и с которым никогда не сравнится даже самое лучшее массовое производство. А сейчас все с точностью до наоборот. Если подчас и появится серьезный фильм, то он скорее всего окажется американским. Времена изменились.

 

Когда мы смотрим великие авторские фильмы, мы не обращаем внимания на жанр – они передают мудрость, которая превосходит границы жанра. Причем это характерно для любых видов искусства: ведь «Война и мир» и «Преступление и наказание» – это нечто большее, чем историческая хроника и криминальный детектив. И, что очень важно, раньше режиссерам удавалось создавать одновременно красивые, мудрые и развлекательные картины. А когда я думаю о требованиях, которые выдвигает современная киноиндустрия, то подозреваю, что шанс получить работу имеют в основном шустрые, коммуникабельные ремесленники, которые умеют ловко пересказывать заурядные и безликие историйки. Разве что негаданно, бочком, промелькнет среди них какой-нибудь Джармуш.

 

Искусство вторгается в жизнь, а жизнь – в искусство

Бытует легенда, что после издания «Страданий юного Вертера» среди европейских студентов резко увеличилось количество самоубийств. Так жизнь имитирует искусство: примеров достаточно и в истории наших дней. Но, с другой стороны, искусство может научить не повторять ошибки других. Скажем, если вы страдаете от ревности, то лучше прочитать «Отелло» и в подобной ситуации не задушить свою жену. А если вы не хотите, чтобы дети бросили вас, когда вырастут, прочтите пьесу «Король Лир» и вы поймете, в какой степени ее герой сам виноват в своих бедах. Красноречивой также может быть притча, которую я услышал недавно от своих американских учеников: однажды господин Клинтон не смог попасть на занятие, на котором они изучали шекспировскую трагедию «Макбет», и, не усвоив урок злосчастного шотландского короля, окольцевался на свою голову со строгой и властолюбивой женщиной. К чему привел этот союз, мы хорошо помним, а Хилари, между прочим, может стать следующим президентом Соединенных Штатов.

Позже, в 1960-е, мы открыли для себя фильмы Антониони, Феллини, Висконти, Рене, Трюффо, Бюнюэля, Рассела и величайшего, на мой взгляд, Бергмана. Как могли американцы тягаться с этими гениями?
 

Заключительный эпизод моей дипломной картины «Смерть провинциала» мы снимали в монастыре. И вот однажды, когда мы снимали сцену с лежащим в гробу старцем, на балкон вышли две старушки, которые ничего не знали о съемках. Увидев «мертвого» монаха, бабули тут же упали на колени и стали молиться. Я как сумасшедший взбежал по лестнице и не раздумывая закрыл ошалелым старушкам глаза. Конечно, это было глупостью с моей стороны. С другой стороны, мне кажется, что эта невиданная наглость была оправданной – ведь я понимал: если старушки увидят, как мертвец сидит в гробу и, поправляя рясу, просит у меня сигарету, тогда уж точно помрут на месте, и мне придется за это отвечать. Так искусство вторгается в нашу жизнь, а жизнь – в искусство.

 

Нет для режиссера хуже мучений, чем отвечать на вопрос: «Что вы хотели сказать своим фильмом?» Потому что, если бы я хотел вам что-то сказать, я бы написал эссе или послал сообщение. Ни сам автор, ни зрители никогда не смогут дать исчерпывающий ответ на этот вопрос. Ведь искусство всегда содержит в себе элемент тайны. Наверное, именно эта его черта и стимулирует меня к творчеству. Химия между автором фильма и его зрителем неподвластна разуму. А если фильм легко сводится к формуле «сюжет – это тезис, а сам фильм – его иллюстрация», то такой фильм можно считать замертво рожденным.

 

Об искренности и призвании

Ко мне часто обращаются за советом начинающие кинематографисты и, пожалуй, мое главное наставление молодым можно выразить двумя словами: будьте искренними. То же касается и сюжетов – важно ответить на вопрос: «Насколько то, о чем я хочу рассказать, интересно в первую очередь для меня?» Именно искренность является залогом успеха вашего фильма.

 

Недавно я читал лекцию в Хьюстонском университете, где мне показали лучшие студенческие фильмы. После просмотра этих картин у меня был диссонанс – поразительно, насколько совершенным было их техническое исполнение, но как пуста и безлика была их содержательная сторона. У меня возникло впечатление, что все эти картины я уже видел.

 

Я сказал студентам, что они должны рассказывать в своих фильмах истории из своей жизни – о своих страхах, переживаниях и трудных моментах выбора. И тогда один из них заметил, что единственным и самым мучительным выбором в его жизни был момент, когда он решал, какой телефон купить – Nokia или Motorola.

 

Эта дурачливая реплика оказалась прекрасной иллюстрацией моих слов, а из такой истории могла бы получиться неплохая комическая зарисовка. Ведь именно такие истории имеют шанс стать успешными.

 

С течением времени все сложнее становится верить в то, чем занимаешься, все сложнее верить, что ты делаешь это все лучше, и что, в конце концов, вообще следует этим заниматься. Я часто задумываюсь над вопросом: если водитель такси изучает философию, то кем его считать – таксистом, который учится, или студентом, который зарабатывает на жизнь водительством? Но дилемма решается в самом субъекте. Только твое сознание определяет, кто ты. Не то, что ты делаешь, а скорее то, как ты это делаешь и для чего; сколько для себя и сколько для окружающих.

 

О дебюте, американской мудрости и энтузиазме

Снимая дебютную «Структуру кристалла», я чувствовал себя максимально свободным и был уверен, что в конце концов соберу этот материал воедино. Но это не означает, что я ощущал легкость и непринужденность: фильм стоил мне многих бессонных ночей, и свои борения со сценарием я вспоминаю как бесконечный ночной кошмар.

 

Когда мы дошли до финальной сцены, я зачем-то захотел притянуть лестницу на вершину холма и снять картину вертикально, с самой вершины. Чтобы проторить дорогу для этой лестницы, бульдозер всю ночь корчевал кусты, а наутро я понял, что этот кадр мне не нужен. Не найдя в себе сил сказать об этом группе, я отснял его, хотя в фильм он не вошел. А финальную сцену придумал главный редактор нашего объединения, который предложил простую сюжетную концовку – въезд гостя. Я снял ее только из вежливости – был уверен, что найду более эффектный финал. Но в монтаже фильм рассыпался: он оказался слишком длинным, размытым и вконец бесформенным. И тогда наш художественный руководитель дал мне совет: если что-то вызывает у тебя скуку – пускай, по крайней мере, это не будет слишком длинным. Тогда я решил сократить фильм до минимума и это меня спасло.

Американская мудрость твердит: «Ты стоишь ровно столько, сколько стоит твой последний фильм». Остальное не считается.
 

Премьеру этой картины я пережил в кинотеатре «Москва». Я сидел с родными в первом ряду и на протяжении сеанса прислушивался к треску кресел. И сегодня помню, как я боялся, что вот-вот ко мне подойдет киномеханик и спросит, стоит ли продолжать показ до конца, ведь в зале остался один я. В самом деле, больше половины зрителей ушла во время сеанса. Потому я думал только об одном: продержаться. Дождаться так называемого утверждения дебюта и тем самым обрести пожизненное право снимать фильмы – лучшие, худшие, какие смогу.

 

Успех тогда регламентировался властью и именно в этом заключался незабываемый социалистический этатизм в культуре: у каждого, кто получал диплом и звание режиссера, появлялся патент, который позволял заниматься искусством до самой пенсии. Вы могли быть художником успешным или неуспешным, но никто не мог отобрать у вас право заниматься своей профессией до самого некролога. Получая диплом в 1969-м году, я был уверен, что за мной признано это пожизненное право. Но дальнейший опыт работы на Западе понемногу выбил из моей головы иллюзию, что я вообще обладаю какими бы то ни было правами. Американская мудрость твердит: «Ты стоишь ровно столько, сколько стоит твой последний фильм». Остальное не считается.

 

За моими плечами не один десяток фильмов, которые в свое время завоевали сердца зрителей и стали знаковыми для молодой интеллигенции 1970-х годов. Сегодня эти люди фильмов не смотрят и являют собой самое уязвимое поколение на повороте истории. Сорока-пятидесятилетним сегодня труднее осознать, что происходит, и труднее найти свое место в рамках этих перемен.

 
Старая система ценностей развалилась и эти люди снова оказались в положении тинейджеров, только без их энергии, здоровья и иллюзий.

Если все вокруг жалуются на жизнь, то я, следуя нашим национальным традициям, должен выйти навстречу и пожаловаться еще громче. Если у кого-нибудь болит голова, а я ему говорю, что бодр как птица, то этим я совершаю антигражданский поступок; если же я, пускай просто из вежливости, говорю, что у меня тоже мигрень, то это вроде как должно помочь этому человеку чувствовать себя так же, как все. Будто разделенное с другими горе легче пережить.

 

Отсутствие инициативы говорит об отсутствии ответственности. Классическая мантра homo soveticus гласит: «Не стоит и пробовать, ведь у меня ничего не получится». Меня мороз по коже пробирает, когда я сталкиваюсь с умышленным отказом от успеха – этой форме отшельничества, которая в эпоху социализма обрела ореол престижности. К сожалению, и сегодня многие путают это упадническую позицию с романтическим мироощущением, которое у наших художников нередко приобретает плачевные алкогольные формы.

 

В романе Кена Кизи «Над кукушкиным гнездом» есть фраза героя, который безуспешно пытается вырвать агрегат, с помощью которого можно было бы выломить решетку. Фраза эта звучит так: «Но я, по крайней мере, попытался». Несмотря на то, что мир моей деятельности с каждым днем становится все уже и шансов снять фильмы, о которых я мечтаю, становится все меньше, я сделаю еще одну – а может даже больше попыток. Для того, чтоб иметь возможность в судный день сказать, что «я, по крайней мере, попытался».


comments powered by Disqus