30 червня 2016

Виктор Вахштайн: «Идея, что город создавался для комфорта – полная хрень»

Недавно в одесском Зеленом театре прочел лекцию о современном городе и пространстве социолог Виктор Вахштайн – сотрудник Школы городского развития Манчестерского университета и профессор Московской высшей школы социальных и экономических наук. Platfor.ma воспользовалась случаем и поговорила с ним о пространстве, городе, власти, архитектурном детерминизме и, конечно же, о человеке.

 

 

 

– У меня вопрос об эстетике и этике современного горожанина. Почему проектирование велодорожек вышло на первый план, заменив, например, площади для военного марша? По сути, человек становится центром всех вещей, и на этом этапе непонятно, что происходит с городом как таковым.

 

– Начнем с того, что человек никогда не был центром вещей для города. Город – это вообще не про жизнь. Сегодня в моде идея, что город создавался, чтобы человеку было комфортно. Полная хрень! Город вообще не для того, чтобы вам было хорошо. Исторически он появился для того, чтобы вас не убили. Это больше про безопасность, про способность к коллективной самообороне, про защиту, но вовсе не про комфорт. Идея города как комфортного места для жительства возникает только в ХХ веке. И она очень поддерживается людьми, которые попросту задолбались жить в городе. Плата за такой вид мышления – это уход важных экзистенциальных и политических вопросов. Вопрос смерти в городе почему-то стал забыт. Ведь город – это не только про жизнь, это еще и место, где людям свойственно умирать.

 

– Вопрос о велосипедах и маршах остается. Что случилось с поколением? Мы перестали строить новые города, реализовывать какие-то фантастические идеи. Самое важное, чем мы сегодня заняты – это…

 

– … разбиваем маленькую морковную грядочку на Новой Голландии (остров в Адмиралтейском районе Санкт-Петербурга. – Platfor.ma) и воспеваем эстетику: «А еще я вкопал в клумбу свой велосипед. Посмотрите, как красиво!».

 

– Почему так?

 

– Выхолащивание городской проблематики, ее сведение к клумбам и морковной грядке имело под собой достаточно серьезные основания. Первое – это то, что два больших языка говорения о городе – модернистский и левацкий – себя исчерпали. Они реально заколебали всех. Я уже больше не могу слышать о транспортных коллапсах и обездоленных мигрантах. Ну, серьезно! Обездоленные мигранты себя таковыми не считают, транспортный коллапс – тоже.

 

Как устроена жизнь обычного клерка? Вышел из подъезда. Закрыл глаза от отвращения. Добежал до машины. Сел в машину, выехал на шоссе, встал в пробку. Позвонил родителям, которые, как правило, живут в другом городе. Включил радио, которое общегосударственное, а не городское. Доехал до работы. Вернулся домой, включил телевизор и смотрит не местный, а общегосударственный канал. И так далее. Ему город попросту не интересен. Современный большой город – это хаб, гигантский аэропорт. Некоторые жители имеют счастье летать, а все остальные работают в условном duty free.

 

И тут происходит возвращение к городскому пространству как к месту, где можно и нужно жить. И появилось течение, которое можно назвать хипстерским урбанизмом. Это никак не связано с этикой, тут преобладает, безусловно, эстетика. Это такая поколенческая штука. Потому что два доминирующих мышления о городе – левацкий и модернистский – исчерпали себя. И им требовалась альтернатива. И, как ни странно, альтернативой стала частная грядка на Новой Голландии.

 

– Хорошо, а если обратимся к человеку и пространству. Кто кого формирует? Потому что, если мы говорим, например, об Одессе, то у всех такое представление о городе, как о старых кварталах, набитых анекдотами и развешенным бельем. Но 700 или 800 тыс. человек живут в спальных районах, построенных в 1960-1970-х годах. Что тогда есть Одесса? Изменила эта типовая застройка повседневность или город с его некоей метафизической идеей все же доминирует?

 

– Во-первых, мы уже говорим не о пространстве, а о городской инфраструктуре. Повседневность и человек вообще ничем не связаны друг с другом. Исследования повседневности еще более фашистские, чем модернистская урбанистика. Повседневность – это не про людей, а про практики. Это про то, как расставлены стулья, про то, что вы делаете рутинным образом, то, о чем вы вообще не задумываетесь. Повседневность – великий уравнитель. В повседневности вы не являетесь субъектом. Поэтому повседневность и человека я бы вообще не ставил вместе.

 

Соответственно, если мы снова вернемся к городу, то есть несколько способов решения этой проблемы. Конечно, бывают хардкорные урбанисты – на самом деле, скорее, градостроители. Они верят, что город – это как в компьютерах hard, а люди и способы их соотношения друг с другом – это soft. Классический пример такого архитектурного детерминизма – это мой друг, с которым мы начали делать в Одессе урбанистические студии еще лет шесть назад. Его тогда как раз отчисляли из Иерусалимской академии художеств. И он свято верит, что людей отчисляют оттуда из-за того, как спроектированы общежития для студентов. Потому что, когда вы на младших курсах, то живете в общежитии классом похуже. Что это значит? Вы заходите в предбанник, тут стоит холодильник, телефон и три двери. И дальше три блока по два человека. Зашел, достал бутылку пива из холодильника – и пошел заниматься. Поначалу еще общаетесь со своим соседом, но потом, когда становится много учебы, все сидят и просто делают свои проекты. Но на последних курсах отчисляется много человек, а выживших переводят в комфортное общежитие для старшекурсников. Это уже такая кают-компания – там стоит телевизор, кухня и от этого зала отходит четыре одноместные кельи. И вот мой друг говорит: ты заходишь к себе, тут кто-то варит глинтвейн, там дымится кальян, кто-то смотрит футбол. Он полгода не мог дойти просто до своей комнаты, потому что засыпал там же на диване или на полу. Или приходит он в библиотеку, и там же видит своих соседей, который зовут его, конечно же, выпивать. И тут к нему пришла мысль об архитектурном детерминизме. Что именно из-за пространства, из-за проектирования самого общежития он был на грани полного отчисления из университета.

 

 

– Да, но человек всё-таки изменяет пространство или оно его?

 

– Человека вообще вынесите за скобки. Вы говорите про человека так, как если бы он был один. У вас человек – это универсальная фигура. Забудьте это пустое слово. За ним ничего не стоит. Не надо быть человеком, это слишком абстрактная и не имеющая никакой связи с действительностью позиция.  Нет никакого человека. Есть уровень повседневных взаимодействий разных людей. Посмотрите, на этой улице (Екатерининская улица, Одесса. – Platfor.ma) за пять лет радикально изменилась практика взаимодействия горожан. Раньше она была продолжением пляжа, но сейчас это такое лондонское Сохо.

 

И вот мы видим, что на этой улице действительно произошли изменения. А улица-то не изменилась. Она меняется лишь через ту практику, которая ее изменяет. Что, люди другие приехали? Нет, те же.  Просто сейчас поменялся паттерн взаимодействия между ними, исключительно в этом пространстве. Поэтому не нужно произносить слово «человек». Ведь за этим стоит некая идея, что он поменялся или что он может поменяться. Не хочу вас расстраивать, но не поменялся.

 

– А что вообще такое пространство? Где оно становится городским и где перестает быть таковым?

 

– Это реально философская тема. Смотрите, мы можем понять, что такое пространство, только обратившись к философскому ресурсу. Ведь нет вещи, которая называлась бы пространством. Исторически о нем сложилось несколько способов мышления. Первый, который редко кто использует, – это ньютоновско-декартовское мышление о пространстве. Когда мы представляем себе гигантский аквариум, в котором как камни сложены объекты, тогда и город – это сложенное количество зданий. И между ними плавают рыбки.

 

В чем специфика такого понимания пространства? То, что оно в принципе может быть помыслено без субъекта и объекта. И вот этому подходу противопоставляется иная модель – идея Канта о пространстве. Он утверждает, что пространства не существует. Потому что существовать – это значит обладать онтологическими качествами, а их у пространства нет. Выходит, мы не видим мир в реальности, а только через очки, которые являются нашей познавательной конструкцией.

 

– То есть пространство зависит исключительно от человека, который мыслит о нем?

 

– Именно, в кантовской интуиции пространство нельзя отмыслить от субъекта. А без объекта это сделать легко. Ведь субъект – это тот, кто видит. Хотя он ни хрена не видит, через него пространство видит общество, в котором он живет. То есть пространство становится городским лишь тогда, когда его таковым видит субъект.

 

– Тут уже мы приходим к дискурсу и Фуко…

 

– Это следующий ход, но перед этим, правда, будет Бурдьё. Тут вообще возникает новая мысль о пространстве. Она связана с именем Лейбница. Что говорит нам Лейбниц? Что в плане пространства мы можем отказаться от субъекта, а вот от объекта – нет.  Потому что для него пространство – это порядок отношений между объектами. Я приведу пример: есть такой шведский город Кируна. У него забавная особенность. Он построен на двух шахтах. И эти шахты уходят под дома. Что они делают, чтобы продолжить разработку шахт? Шведы берут дома и переносят их подальше от новой разработки. В этом городе ни одно строение не осталось на том месте, где оно стояло еще несколько лет назад. Шахта сейчас там, где раньше жили люди. Вопрос – это все еще тот же город?

 

Фото: Иван Страхов


comments powered by Disqus