9 листопада 2015

«Люди еще долго будут использовать войну на Востоке»: исследователь конфликтов об АТО

Почему традиционная военная фотожурналистика больше не работает и какой должна быть визуальная документация современных конфликтов, чтобы активизировать зрителя, а не просто оповещать его? Об этом в своём мастер-классе в Украинском католическом университете рассказывала Мари Басташевски, датский фотограф и журналист-расследователь в области современных международных конфликтов. Её работы были опубликованы в The New York Times, NewYorker и Esquire. Platfor.ma записала ее самые интересные высказывания о том, почему главные мировые конфликты невозможно сфотографировать, как Украина не нашла ответа на пропаганду РФ и почему замороженный конфликт выгоден слишком многим.

 

 

 

Я не снимаю фронт

Я фотограф-художник, журналист, расследователь. Моя работа находится на пересечении этих профессий. Я исследую представление разных форм конфликтов в визуальной культуре. Традиционные методы портретирования конфликтов не всегда работают в современных условиях, их нужно переформатировать. Я не снимаю фронт. Мои фотографии скучные, на них ничего не происходит. Война, которую я фотографирую − это те здания, мимо которых вы проходите каждый день, не зная, что в них происходит. Я фокусируюсь на объектах силы и власти, на организациях, которые создают конфликт, а не являются жертвами. Я не хочу зрителя, который верит фотографии. Я хочу зрителя, который задаёт вопросы, пытается понять, почему именно эта фотография, а не другая.

 

Иконы военной фотографии не изменились со времен Первой мировой войны. Их объединяют солдаты, нападающие и жертвы, плачущие женщины и похороны. Но люди уже не реагируют на военные снимки, потому что их слишком много, они одинаковы. Всегда будет пять фотожурналистов, которые печатаются в New York Times, и они будут выдавать все те же фотографии, которые мы, по сути, видели уже сто раз, и я могу заранее сказать, какой будет следующая.

 

Половина этих людей занимается военной фотографией как хобби – их это затягивает. Они говорят, что не являются авторами своих работ, а просто записывают реальность. Военные фотографы часто легкомысленно считают, что фотография – способ устроить какие-то политические перемены или закончить конфликт.

 

Фотография за пределами конфликта

Линия фронта – достаточно устаревшее понятие. На линии фронта происходит очень мало того, что связано с войной. Здесь практически нет людей, которые инициировали войну. Где может находится линия фронта, когда беспилотник-дрон даже не видит свою мишень? Когда территория фактически ритуальна и переходит из рук в руки, не затрагивая при этом мирное население? Для того, чтобы определиться, как фотографировать конфликт за пределами линии фронта, нужно в первую очередь определить, где присутствует война, где происходит конфликт. Даже на опыте Майдана мы знаем, что почти все международные, локальные медиа сфотографировали каждый миллиметр этого места. Но также был и предельно динамичный Автомайдан, были люди, которых отлавливали у них дома. Фотографических работ на эту тему нет. Когда мы думаем о кадрах конфликта, мы представляем традиционные медийные образы, но другие события остаются незапечатленными.

  • Фотографія: Excerpt Chapter II
  • Фотографія: Excerpt Chapter II
  • Фотографія: Excerpt Chapter II
  • Фотографія: Excerpt Chapter I
  • Фотографія: Excerpt Chapter I
  • Фотографія: Excerpt Chapter I

Мировые конфликты могут показаться далекими и не имеющими к нам никакого отношения. Однако все они взаимосвязаны между собой, так как ни один конфликт не происходит в вакууме. Есть конфликты, которые происходят исключительно в сети. В ноябре 2012 Министерство обороны Израиля начало атаку на Хамас в Twitter. Конфликт воспринимался через официальный канал, а не от свободных журналистов. Подобная информация, которая проходит через официальные источники, через участников конфликта, как правило, является частью событий, а не его описанием. У министерства есть свои цели – и это вовсе не информирование общества. Сам факт интернетной войны никогда не был зафиксирован не то чтобы в фотографии, а в журналистике в целом.

 

Медийное пространство ИГИЛа

Все, что мы слышим об Исламском государстве, не является репортажем с места происшествия – это переформатирование того медиа, которое ИГИЛ делает о себе сам и выкидывает в международное пространство. Расстрел сирийских солдат детьми в Пальмире и другие варварства – картина, к которой мы привыкли, когда говорим об ИГИЛе. Факт того, как мы об этом говорим и как мы этого боимся, говорит о том, что ИГИЛ в первую очередь ведет медийную войну. И им действительно удалось запугать людей.

 

У них есть сильная медийная армия. Они наняли западных профессионалов, которые делают презентации со шрифтом гельветика и активно используют инструменты военной журналистики для своего формата. Внутренняя пропаганда ИГИЛа направлена на разветвление утопий. За месяц организация производит больше публикаций, чем Украина и Россия вместе взятые. Показатели следующие: 469 публикаций о мирной жизни в Исламском государстве, 331  – о военной, 61 – о статусе, жертвах и умерших солдатах и только 19 материалов производятся для западного рынка, 8 – о духовных ценностях и 4  –  об амнистиях и помилованиях, которые тоже происходят для медийного, а не политического пространства. Настоящей репрезентации этой войны фактически не существует.

 

Я бы хотела увидеть офис ИГИЛа, узнать, из каких компонентов он состоит. Это то, с чем должны работать журналисты, которые рассказывают об этом объекте. Мы не должны потреблять пересортировку игиловской пропаганды.

 

О парадоксе информационной войны в Украине

Пропаганда России всегда была направлена не на то, чтобы убедить в чем-то, а для того, чтобы посеять сомнения. Поэтому российская пропаганда потратила огромный бюджет на начало конфликта, но в итоге свернулась, так как маховик уже раскрутился.

 

В Украине пытались создать ответ. Недавно мы с профессором лондонской школы журналистики провели исследование аккаунтов социальных сетей волонтеров, которые занимаются так называемой украинской информационной войной. Мы хотели понять, кем являются люди за аватарами. Если в России пропаганда идет одной вертикалью и там это банальный бизнес, то в Украине – это со всех сторон всего понемногу. Соцмедиа вышли в эфир и оторвались от профессиональных. Это такой парадокс информационной войны в стране. Представители половины каналов соцмедиа в интервью вообще не говорили о проблемах людей, но рассказывали о своих амбициях, о том, как выиграть войну, о том, как они будут использовать своих наработанных подписчиков в будущем и о том, как они помогают армии. Но когда информационный канал начинает помогать армии, естественно, что доверие к этому каналу пропадает.

  • Фотографія: Network of Organised Crime
  • Фотографія: Network of Organised Crime
  • Фотографія: Network of Organised Crime
  • Фотографія: Network of Oligarchs
  • Фотографія: Network of Oligarchs
  • Фотографія: Network of Oligarchs
  • Фотографія: Network of Oligarchs

Другая часть людей – это те, которые раньше жили на востоке Украины, выехали, но у них там остались родственники. Им звонит мама, рассказывает о ситуации – и они пишут об этом в Твиттер. Третья группа людей занимается тем, что пытается забрасывать информационное пространство утками. Мне, как фотографу и журналисту, было бы интересно увидеть визуальную репрезентацию информационной войны в сети и на Востоке страны.

 

На украинской карте Google Крым находится в Украине, но для российского пользователя Крым находится в России. Google решил ни с кем не спорить. Такая небольшая деталь дает возможность понимать, как и кем этот конфликт будет рассматриваться со стороны и от кого не стоит ожидать поддержки. У Google не было причин, чтобы не отметить эту территорию хотя бы как спорную. Этот мотив исключительно экономический − ведь люди, потребители могут начать пользоваться Яндексом.

 

Замороженный конфликт как госбизнес

В мае 2010 фондовый рынок впервые в истории обвалился на несколько миллиардов долларов. Это произошло за счет того, что роботы, которые занимаются высокочастотным трейдингом всех финансов в мире, просто решили пошутить. До сих пор никто толком не знает, что случилось при обвале рынка, но это стоило банкротства многим огромным компаниям. Большинство махинаций, которые произошли в тот момент, фактически невозможно расследовать. Такой конфликт между роботами и людьми (или конфликт между роботами) будет оказывать влияние на всех, от Штатов до Украины. Это такой же реальный эффект, как факт падения бомбы. Как фотографировался этот конфликт? Визуальных методов репрезентации этого кризиса еще не разработали.

 

Государственный бизнес − мой проект о замороженных конфликтах. Я работаю с расследованием конкретных случаев заработка на международных конфликтах. К примеру, конфликт в Карабахе существует уже почти 20 лет. Это выгодный парадокс для ОБСЕ, России и всех, кто использует эту ситуацию для достижения своих целей. Хотя в этих обстоятельствах и умирает очень много людей, все это является сугубо экономическим аспектом и даёт возможность правительствам Азербайджана и Армении выходить на выборы не за счет экономических перспектив и борьбы с коррупцией, но за счет страха и образа внешнего врага. Так они могут продолжать заниматься коммерцией, которую можно сохранять в пределах высшей государственной секретности. Когда я занималась этим расследованием, одна украинская компания также вела торговлю одновременно с Азербайджаном и Арменией. Это то, чем при встрече со мной хвастались директоры этой компании: «Брокер может позвонить и спросить: ‘Азербайджан купил только что вот то и вот это, а что вы хотите против этого? Вот вам список’». На примере Карабаха можно изучать, как работают конфликты в целом. Это будет полезно для Украины, так как разные люди еще долго будут использовать трагедию на Востоке в разных целях.


comments powered by Disqus