6 червня 2016

Евгений Афинеевский: «”Зима в огне” – это напоминание каждому депутату в Раде»

Документалистика должна менять мир – уверен американский режиссер Евгений Афинеевский, автор фильма «Зима в огне», посвященного Революции достоинства в Украине. Два года назад он приехал из Лос-Анджелеса в Киев, чтобы заснять происходившее. Автор заручился поддержкой крупнейшего американского онлайн-кинотеатра Netflix, что позволило донести историю Майдана до многомиллионной аудитории в десятках стран мира. «Зима в огне» даже стала претендентом на Оскар в номинации «Лучший документальный фильм», однако уступила британской ленте «Эми» о жизни и смерти певицы Эми Уайнхаус. Platfor.ma поговорила с режиссером о том, почему решил не давать в фильме слово политикам, насколько кино об украинской революции важно западной аудитории и как ленту восприняли в Украине и за рубежом.

 

Фотографія: Алина Смутко

– Во время своего выступления на IV Львовском медиафоруме вы сказали, что для документалистики сейчас настал золотой век. В чем это проявляется?

 

– Сейчас очень много проблем со СМИ. С одной стороны, есть правдивые, а с другой – медиа, которые вводят в заблуждение. И проблема в том, что из-за большого количества новостей очень многое теряется. Щели, которые есть в медийном пространстве, следует затыкать историями, документальными историями. Как вот Майдан. На той стороне полушария была нехватка информации о том, что здесь произошло. Так же, как сейчас есть нехватка информации о том, что происходит в Сирии. Плюс есть множество интересных персон, о которых можно снимать фильмы, множество социальных проблем, которые затерялись в этом большом информационном потоке. Это очень способствующий момент для документального кино. Кроме того, появилась куча всевозможных сервисов, таких как Netflix, Amazon, Hulu. YouTube сейчас активизировался. То есть по сути существует много возможностей использовать документальное кино и доносить его до людей. И это действительно золотой век.

 

– Вы поэтому перешли от игрового кино к документалистике?

 

 

– Я не ушел от игрового. Я и сейчас работаю. Просто в перерывах я беру камеру и иду снимаю.

 

– Как происходил этот переход? У вас что-то щелкнуло в голове, и вы поняли, что хотите заниматься документалистикой?

 

– В моем понимании так: если у тебя есть время, то бери камеру и снимай. Во-первых, ты можешь научиться чему-то большему, ты открываешь для себя что-то новое, ты продолжаешь изменять жизни. Для меня очень важно изменять человеческие жизни. Будь то Майдан или «Oy Vey! My son is gay!» – игровая комедия, которую я делал. У меня всегда есть какой-то посыл, который я хочу донести через фильм и дать возможность изменить какие-то судьбы. В «Oy Vey! My son is gay!» это безусловная любовь. Не важно, с кем твой сын встречается, − с мальчиком, с девочкой, с черным цветом кожи, с белым цветом, не важно, какой религии! Важно, чтобы существовала эта безусловная любовь между родителями и детьми.

 

Сейчас я делаю фильм про сирийцев. Мне очень важно донести их истории. Что эти люди не пришли завоевать Европу. Они все готовы вернуться, если бы на родине не было войны. В этой ситуации у сирийцев есть всего несколько вариантов – умереть либо под бомбами, либо в тюрьмах Башара Асада, либо в тюрьмах ИГИЛ или даже в рядах ИГИЛ. И они выбирают другой вариант – попытаться спастись, дождаться, когда не будет войны, и потом вернуться домой. Почти все, с кем я разговаривал, готовы вернуться хоть сейчас. Этого нет нигде, никто не знает, что для сирийцев Асад страшнее ИГИЛ, потому что в асадовских тюрьмах пытки могут длиться годами. Люди исчезают, их пытают, а в Исламском государстве просто отрубают голову – мгновенная смерть. Этого нет в информационном поле. А я как человек, который хочет поделиться этим, несу эти истории, так же, как я нес историю Майдана через фильм «Зима в огне». Потому что для мира было важно увидеть то, что произошло здесь. Важно узнать, что все вместе люди могут победить. Хотелось донести, что сила – это народ, а не правительство.

 

– По вашему мнению, насколько документалист может влиять на историю?

 

– Я не люблю воссоздание. Я считаю, что документалистика должна быть документалистикой. Помните французский фильм «Маски революции»? Режиссер открыто сказал: «Я не был на Майдане. Я провел исследование и воссоздал пожар в Доме профсоюзов в Одессе». Но это уже спектакль, который не относится к документальному кино. Это равносильно тому, что он сделал художественный фильм с актерами. Тогда о какой же документалистике мы можем говорить? Да, можно сделать эксперимент и попытаться вывести героев на какие-то вещи, которые возможно лежат в их подсознании, но они не готовы их рассказать. Но воссоздание – это совсем другое. Я верю, что, если мы хотим что-то рассказать, нужно дать возможность людям рассказать самим.

 

– В одном из интервью вы сказали, что вам важно было показать Америке и Европе революцию в Украине, потому что у них такой сплоченности духа нет.

 

– Ее действительно нет.

 

– В Украине сплоченность была нужна для того, чтобы кардинально изменить ситуацию в стране. А для чего, по-вашему, она нужна Америке и Европе?

 

– Какие результаты Майдана? Сплоченность между молодыми и пожилыми, между всеми национальностями, между богатыми и бедными, между всеми церквями. Майдан доказал, что, идя к общей цели, люди могут победить. Для меня первая ступень Майдана, первая глава борьбы за свободу, выиграна людьми и выиграна за счет этого сплочения. Сейчас этого не хватает, мы тоже это прекрасно понимаем. Ни в верхах, ни в низах сплочения нет. Этим пользуется путинская пропаганда. Создает раскол. Еще в школе мы учили притчу про трех братьев и отца, который взял веник и сказал: «Попробуйте его сломать». То же самое и здесь. Когда все вместе, украинцы сильнее. Поэтому мне важно показать, что если люди сплочены, то они добьются большего – в Америке ли, в Европе ли. В борьбе с терроризмом, в решении социальных проблем. И Майдан – это классический пример.

 

– «Зима в огне» заканчивается эпически, с пафосом. Мы видим воодушевление людей, они улыбаются. Но еще до того, как появляются титры, идет хроника: побег Януковича, аннексия Крыма, война на Донбассе. Это своеобразная ирония? Что хеппи-энда не достичь?

 

– Нет, это не ирония. Это констатация фактов. Революция делается одними, а плодами ее пользуются негодяи. В данной ситуации, видя сплоченность, кто-то попытался внести раскол. И мы знаем, кто именно. К сожалению, это была только первая глава борьбы за свободу, и дальше шла вторая глава. Борьба продолжается и по сей день.



 

 

– Ваш фильм вышел в конце 2015 года. Со времен Майдана прошло очень много времени, случилось много процессов, которые в какой-то мере поставили крест на том воодушевлении. У вас не возникало ощущения, что фильм выходит несвоевременно для украинской аудитории?

 

– Нет. Мы не ставили цель выпустить фильм для украинской аудитории. Мы хотели рассказать историю всему миру.

 

– Но вы сейчас в Украине. Какой был отклик от украинской аудитории?

 

– Что этого нельзя забывать. И что это должно быть напоминанием каждому депутату в Раде. И поэтому его нужно продолжать показывать и показывать. Это хорошее напоминание всем.

 

– В фильме есть несколько сцен, где мы видим смерть человека. Как вы приняли это решение? Что вы хотели этим показать?

 

– Я хотел показать остроту событий. Чтобы люди на Западе поняли, какой ценой украинскому народу досталась эта свобода, эта демократия. Для меня это было важно, потому что я не утрирую факты, я показываю их, как они есть. Я считаю, что каждый зритель должен был видеть то, что мои операторы видели через окошечко линзы. Если мы даем зрителю возможность перенестись на Майдан, то зритель должен чувствовать то, что чувствовали те люди, которые снимали это. Они должны сострадать. Они должны чувствовать себя потерянными. Они должны чувствовать то, через что прошел украинский народ.

 

– Вы думали о родственниках или близких тех людей, которые были на экране? Ведь это страшный момент, когда человек не присутствует при смерти, а потом видит ее на большом экране…

 

– А вы не думаете, что это память? Ведь фильм – это своеобразный монумент всем, кто погиб. Я скажу такую вещь. 21 ноября прошлого года был показ. В зале были родственники Небесной сотни. И каждый из них подошел и поблагодарил. Потому что для них это был монумент памяти.

 

– В среде журналистов постоянно идут споры о профессиональных стандартах. В частности, о том, чтобы давать слово двум сторонам конфликта. В вашем фильме мы видим только тех, кто стоял против системы. У вас не было желания дать слово, к примеру, «Беркуту»?

 

– Они есть в фильме. Мы видим их лица. «Беркут» не мог говорить. Им было запрещено общаться на камеру.

 

– А спустя какое-то время?

 

– Мне неинтересно было их услышать. Они были машиной. А у оппозиции… Я брал интервью. И я даже не хочу об этом вспоминать, потому что, каждый раз, когда ты включал камеру перед любым политиком – это был пиар, пиар, и еще раз пиар. Я считаю, что этот фильм принадлежит народу. Это люди, которые пришли, выстояли и победили. А политиков с их пиаром… Да в одно место их!


comments powered by Disqus