21 вересня 2015

«Вот-вот все наладится»: Катя Тейлор о 90-х одной девочки из Луганска

В последние дни по Facebook прокатился флешмоб, в рамках которого пользователи размещали свои фотографии из 90-х. Номинально его запустило издание Colta.ru для поддержки фестиваля «Остров 90-х», однако вскоре все об этом позабыли – и принялись просто делиться своими снимками. Арт-менеджер Катерина Тейлор показывает для Platfor.ma один свой снимок и вспоминает то, каким был Луганск 90-х.

 

 

Один мой друг, успешный лондонский банкир, который, казалось, был абсолютно доволен жизнью, однажды вверг меня в недоумение: «Для того, чтобы быть счастливым и добиваться успеха, меня обязательно должна окружать красота – архитектура, люди». Про погоду он промолчал. Да какая разница, думала я в начале двухтысячных – живешь и живешь. Повесил картину в квартире, поставил Bentley на тротуар – и доволен. Но он был непоколебим, и говорил, что после каждого приезда в Украину, при всей любви к ней, у него начинается депрессия.

 

 

Я не понимала, о чем он. Ведь красоту можно создать вокруг, в маленьких элементах, сценках, которые тебя окружают, в офисе, в доме, в платье в конце-то концов. И до меня совсем не доходило, что, создавая это внутреннее, интерьерное благополучие, мы не делаем жизнь лучше тем, что причесываем ее грязную голову. На самом деле мы просто скрываемся от того, с чем не можем справиться в масштабе – от убогости, советской бесчеловечной архитектуры и повсеместной разрухи. И это не просто плохая декорация. Это то, что формирует нас: наши мысли, привычки, планы, решения. И приводит к результатам. Как в масштабах личности, так и государства.

 

Мой портрет девяностых – это не одна фотография, которую можно запостить и забыть. Он состоит из множества пазлов. И отнюдь не фотографических. Это скорее набор файлов, никак не связанных между собой и при этом связанных неразрывно.

 

1990-й. Мне семь. Ворошиловград снова переименован в Луганск. Я во втором классе. У меня редкие волосы. И ровные, как у коровы, а не завитые, как у всех нормальных людей, ресницы. Я впервые осознаю масштаб трагедии, когда две моих лучшие подруги тискают шикарные гривы друг друга и бесконечно моргают, сокрушая меня по очереди бархатным томным взглядом. И кружева на фартуках у них изящнее.

 

1991-й. Восемь. Независимость Украины поддержало 83,86% луганчан. Чтобы достойно отпраздновать первое мая, мы идем с мамой на Оборонную – одну из центральных улиц города. В моих руках огромные разноцветные цветы из папье-маше на длинных, в мой рост, деревянных палках. Невиданное буйство красок. В шкафу мама прячет новые красные туфли-лодочки из кожзама с фактурой под крокодила. Я меряю их раз в неделю, чтобы убедиться, что они на меня все еще велики.

 

 

1992-й. Девять. В оборот входят купоны на продовольственные товары, что влечет за собой бешеную, почти немецкую инфляцию 1920-х годов. Разгромным этот экономический ход становится и для индустриального сектора: за январь-февраль 1992 года цены в угледобывающей промышленности выросли в 50 раз, в черной металлургии — в 40.

 

Я нахожу аргументы для того, чтобы не ехать на дачу полоть и копать. Это первая сделка в моей жизни. Убеждаю родителей, что буду более эффективна в уборке и приготовлении обеда. Тем более, что на «Трудах» нас уже научили готовить овощное рагу и ленивые вареники. По всей квартире разложены кабачки и тыквы. Их нужно поднимать, чтобы помыть под ними пол.

 

1993-й. Десять. Первое требование Донбасса предоставить региону независимость. Я в гостях у подруги, мы меряем всевозможные украшения и туфли ее мамы. На меня это производит неизгладимое впечатление. И еще едим сгущенку прямо из банки. В будний-то день. До этого я ее только и видела, что на праздничном «Наполеоне» в составе крема, который облизывала по краям кастрюли, где он взбивался миксером со сливочным маслом.

 

1994-й. Одиннадцать. Мы миллионеры. И безработные. Как и 200 тыс. других людей в области, в которой и проживало-то от силы полмиллиона. Я на даче, построенной по советским стандартам, жарю на летней печи дождевых червей в консервных банках. Играю в самодельные куклы, шикарные юбки которых сделаны из несанкционированно сорванных роз.

 

1995-й. Двенадцать. Луганск отметил свое 200-летие. По основным показателям социально-экономического развития регион оказался на последнем месте среди всех областей страны. Я прячусь в беседке садика – курю мятные сигареты More (произносили как «морэ»). Затягиваюсь так глубоко, чтобы потемнело в глазах. Они продаются поштучно у бабки возле хлебного магазина. Когда не хватает на одну Морэ, мы с одноклассниками курим LM. И как эксперты после затяжки дискутируем о том, что с утонченным Морэ плебейский LM не сравнится. Мне присылают первую любовную записку, которая гласит: «Я тебя люблю, но воду из кроссовка пить не буду».

 

1996-й. Тринадцать. В области закрывается 51 шахта, на улице 200 тыс. человек – шахтеры и другие индустриальные работники. Проводится социологический опрос о том, кого луганчане считают самым известным земляком. Криминальный авторитет Валерий Доброславский опережает в гонке из 58 участников Владимира Даля и Сергея Бубку – и становится третьим. Я в первый и последний раз в детском лагере «Золотой улей». Стою на сцене «Зеленого театра» – концертного зала человек на 500 под открытым небом, чтобы петь песню Линды «Я – ворона», слова которой за полчаса до начала я еще в глаза не видела. Впервые в жизни испытываю смешанные, а не одинарные чувства – позор, неловкость, тошноту и ответственность. Они будут сопровождать меня всю жизнь.

 

 

1997-й. Четырнадцать. Застрелили Доброславского – изрешетили в рыболовную сеть. Темпы спада производства в области за год составили до 15%, около 800 хозпредприятий обанкротились. День города. Я танцую в толпе в новых и узких до боли туфлях на платформе, которые на размер меньше. Держу до последнего лицо и осанку. А после салюта стону, плачу, иду домой босиком, прихрамывая, но ликуя – произвела впечатление.

 

Мы с подругой пьем на скорость красное крепленое вино из тетрапака в посадке. Которое и вином-то даже не. Литр за 7 секунд. А потом на скорость тошним. Второй рекорд был незапланированным. Но неизбежным. 

 

1998-й. Пятнадцать. Забастовка шахтеров, названная «Великим пикетом» горняков, и еще 25 протестов. Первый в истории Луганска бой, данный мафии простыми людьми в надежде восстановить справедливость, вернуть замороженные зарплаты, соблюдать законы и права человека. Их, конечно, подорвали. Погибло 24 человека. Лежу в больнице с ангиной. И убиваю время подготовкой к вступительным экзаменам на юридический. Читаю Конституцию и непременно каждый раз засыпаю на третьей странице. Так и не прошла дальше во всех смыслах.

 

Снова сцена и снова тошнота. Складывается картина, что меня тошнило все 10 лет. Но был повод – волнение. Мой музыкальный уровень значительно вырос, теперь я пою The Cranberries «Zombie» и собираю овации школьного актового зала. Впервые стригусь коротко. И рисую черные губы. 

 

Получаю первые деньги за работу – поклейку объявлений на столбах (взрослые максимально долго рабски эксплуатируют детей, пока те не вырастут и не скажут – чтозана). 10 копеек за штуку. В день «мучу» гривен 7-8.

 

1999-й. Шестнадцать. Забастовка шахтеров. Попутно происходит невероятное – обладминистрация привлекает лучших людей города из всех существующих областей от пастуха до доцента для того, чтобы разработать региональную программу социально-экономического развития Луганской области на 1999-2010 годы. Я студентка ВПУ по специальности портной верхней одежды. Стою на остановке в 6.30 утра. Слегка морозно. -24. Подъезжает маршрутка и я втискиваюсь в нее не без потерь – мне оторвали рукав козлиной телогрейки. И грустно, и смешно. Но вот-вот все наладится.

 

С региональной-то программой.


comments powered by Disqus