12 квітня 2014

Какая дикость

 

 

Заместитель главного редактора украинского Esquire Глеб Гусев размышляет о трудностях сделанного им перевода бродвейского блокбастера «Дикарь» на постсоветскую действительность. 


Актер выходит на сцену и говорит: «Я вспоминаю».

 

Слушайте, слушайте, это же первая строчка из пьесы «Дикарь», ее написал Роб Беккер еще двадцать лет назад, а мне повезло перевести ее на русский, я записал эту строчку на пустой странице, нигде ее еще не было – только на экране моего монитора.

 

Я сижу в кресле «Кинопанорамы» на премьере. В руках у меня журнал, я свернул его в трубку, и сжимаю что есть сил, а после финальных аплодисментов, после неловкой толкотни в гардеробе, после одобрительных похлопываний по плечу, я выхожу на улицу Шота Руставели и замечаю, что основательно сгрыз журнал с торца. 

 

Фотографія: Philippe Ramette
 

«Дикарь» появился на Бродвее в девяностом пятом году. «Дикарь» остроумный, исповедальный, смешной до колик, обезоруживающе искренний: мужчина средних лет выходит на сцену и объясняется за неумение спросить дорогу, за мокрое полотенце на подушке, за страсть к рыбалке и за ненависть к шоппингу, за придурковатость и косноязычие, за секс без прелюдии – за все. «Дикарь» откатал на Бродвее десять, кажется, сезонов – при неизменных ангшлагах.

 

Журнал летит в урну. Я иду выпивать в суши-бар, что на углу Руставели и Рогнединской, от «Кинопанорамы» всего два шага. Идти мимо круглосуточной забегаловки, где выпекают бейгелах с копченым лососем, мимо синагоги, махнуть через улицу, искупаться в мягком свете витрины с приземистыми гоночными болидами за прозрачным стеклом, оставить за спиной модный нынче бар – и оказаться прямо напротив ресторана с лучшими в городе стейками, где внутри все лишь дерево и стекло, а снаружи – продрогшие набриолиненные модники, только что с показа UFW, с сигаретами в руках.

 

Два неполных квартала, от поворота на Саксаганского, где магазин со всеми сортами крепкого, до Бассейной, где ливанский ресторан – ты словно в другом городе, проворном, манящем, разноголосом, и до Бродвея словно рукой подать.

 

Сколько миль до Нью-Йорка?

 

Все и ни одной.

 

Всего два шага – и другой город заканчивается, уступая место угрюмым темным переулкам родом из советской страны. Попробуй теперь перевести тамошнюю пьесу для здешнего театра. Можно перевести слова, но как перевести их чертову искренность?

 

За пределами двух неполных кварталов театр – это что-то из тяжеловесной классики. Театр – это заскорузлое «кушать подано» во фраках и цилиндрах, видавших еще репертуар позапрошлого века. Театр – это посмотреть на кумира из телевизора: глянь-ка, живой, ходит, разговаривает, сейчас щелкну на айфон. И прямодушный Беккер, его исповедальный мужчина, с мокрым полотенцем и неловкими извинениями за секс без прелюдии – он словно из другой жизни.

 

Он и вправду из другой жизни. У американского мужчины есть биография.

 

В пятидесятых он носил рубашку, выгоревшую на солнце, и джон-уэйновский прищур, он пах кожаным седлом и нефтяным прииском. В шестидесятых мужчина оседлал мотоцикл. У него была кожаная куртка и косяк в зубах, иногда он нанимался охранять концерт «Роллинг Стоунс» и тогда дело заканчивалось поножовщиной. В семидесятых он носил очки, лысину и твидовый пиджак, его звали Вуди Аллен. В восьмидесятых разверзлась пропасть массового вкуса – но оставался хотя бы Дон Джонсон из «Полиции Майами», он лихо водил Феррари «Дайтона».

 

Здесь у мужчины был завод, комсомол, целина, телевизор, брови Брежнева и шевелюра Кобзона, а потом – апокалипсис.

 

И перевести «Дикаря» – это не с английского на русский. Это – с американского на советский. Я не справился. Потому что обожаю первый и не очень-то люблю второй.

 

Фотографія: Philippe Ramette
 

Попробуй-ка полюби этот город, если ты видел Вавилон, если шатался по блошиному рынку в Митпэкин Дистрикт, если жадно хватал обжигающий хот-дог за два доллара с тележки, если отбивался от попрошаек возле Центрального парка, если вывихнул шею, зачарованно глядя на небоскреб «Крайслер», если пробирался через пеструю толпу на Пятой авеню.  

 

Я выхожу на угол Руставели и Рогнединской. Здесь стоит последний в мире киоск с палеными DVD. Тут и Дон Джонсон, и Вуди Ален, и парень в кожаной куртке с косяком, и мужчина с джон-уэйновским прищуром – стопками и пачками.

 

Берите, сколько можете унести.


comments powered by Disqus